Запретный плод вам подавай

Ему приходилось заставлять себя вставать, есть, спать. Иначе Гильо мог догадаться о влюбленности. Француз много говорил о предстоящем путешествии, уже даже знал, что посетит. Эти разговоры за ужином и спасали Онегина, его счастье спасало Онегина. Это отвлекало. Но кое-что постоянно возвращало болезненные мысли. Владимир писал ему письма и передавал их Гильо. Как Евгений и просил, старик принял Ленского, сказал, что отправил Онегина лечиться в Петербург, мол, там зима легче и врачи всегда рядом, а у того слабое здоровье. Извинился, что Онегин не попрощался. Сам же Гильо поедет в город, когда найдет нового бурмистра. В письмах Ленский интересовался состоянием друга и очень просил ответить ему, как только Евгений сможет. Но в ответ не приходило ничего. Письма хранились на тумбочке, их становилось все больше, тревога и беспокойство чувствовались в них все острее. Владимир приходил чаще, встречал его Гильо, а Онегин мог только слушать. Француз начал злиться и просить Евгения ответить другу, в красках описывая, что чувствует Ленский, что Онегин и сам прекрасно знал. У него остались только письма. Письма, которые он читал, причиняя себе боль… Читал до последней строчки, до последней точки, не в силах закрыть. Он почти мог слышать этот голос со всей тревогой, всей дрожью, мог видеть эти глаза. С каждым днем становилось все тяжелее, и болезнь оказывала свое действие. Переносить ее было сложнее, чем когда-либо. Но все, что он твердил себе: это нужно Владимиру, об этом не должен знать Гильо. *** Старик вошел в спальню Евгения, как всегда, вместе с Катериной. Женщина поставила завтрак. — Может стоит отправить за врачом в Петербург, сударь? — спросила она. — Вы шестой день не встаете с постели. — Не стоит, — Онегин поднялся и сел на кровати. — Но она права, Евгений Александрович, — поддержал Гильо, — Нехорошо. — Не стоит, — повторил хозяин, хмурясь. Он со злостью и раздражением посмотрел на нее. Екатерина вышла почти обидевшись, привыкнувшая к хорошему отношению со стороны хозяина. Француз проводил ее грустным взглядом. — Зачем было грубить? Она переживает, — старик посмотрел на Онегина. — Зачем она ко мне пристает? Сказано: не надо. — Надо. Я отправлю телеграмму. — Гиль… — Даже не думай. Тебе хуже с каждым днем. — Хорошо, но я сам поеду в город. Там может меня навестят и развлекут старые знакомые. — Как пожелаешь, — француз кивнул. — Я пришел сюда только дать это. На кровать падает ещё один конверт. — От… — Да, от Владимира, — он, вздыхая, подошел к тумбочке. — Может и ты мне дашь что-нибудь наконец? Такой же конверт, например? Онегин не отрывает глаз от бумаги. Его пальцы сжимают простынь. — Владимир переживает. Онегин согнулся, тихо и тяжело вздохнув. Он устало помассировал переносицу. Все это он знал и прекрасно понимал, но пересилить себя не мог. Не мог поговорить с ним, не мог написать. Казалось, ни одни слова не могли правильно передать мысли, не говоря о переживаниях. Евгений оттягивал этот разрыв, не думая о Ленском. «Ты мучаешь его… ты заставляешь его чувствовать больше, чем он заслужил.» — Покончи с этим, — приказал Гильо строгим голосом. — Он ничего тебе не сделал, что бы ты смел так с ним обращаться. Старик покинул комнату. Его расстраивали частые появления Владимира. Нет, конечно, ему полюбился юноша, другого и ожидать не стоило. Неприятно на душе становилось из-за грусти Ленского. Они разговаривали, брюнет старательно скрывал чувства, но ничто не ускользнуло от зеленых глаз. Онегин со злостью и глухим рыком скинул письма со стола. Гильо не знал, что значит этот разрыв для самого Евгения, не знал, что говорит. Он закидывает голову, закрывая глаза. Прошло шесть дней, а боль все не утихает. Она даже не потеряла силы, с которой ломает кости и сжимает горло. Прошла почти неделя, а звон осколков за ребрами слышится с каждым вздохом. Онегин пытается забыться; он прислушивается к своему дыханию, к биению своего сердца. Он оказывается в темноте, которая на время даст спокойствие, на время отрежет от своего собственного сознания… сейчас нужно чем-нибудь заняться, сейчас, пока его не накрыла новая волна отчаяния. Евгений с легким вздохом открывает глаза. Солнце все также светит, спальня все такая же… он потерял то, что заставляло его улыбаться, а Земля всё так же вращается. Его взгляд падает на разбросанные по полу бумаги. Молодой человек опускается на колени и аккуратно собирает их одной рукой, другой неосознанно прижимает к груди. Его взгляд старается не вглядываться в них. Но неожиданно пальцы чувствуют другую бумагу, менее шероховатую. Онегин, хмурясь, попытался вспомнить, от кого, когда он его получил. Почерк явно не принадлежал Владимиру. Глаза Евгения широко раскрылись, а брови поднялись. Это было письмо от Лариной, что принес Гильо. Онегин быстро, но бережно убрал письма на стол. Он мысленно корил себя за эту забывчивость. Как теперь быть с Лариными? Они не прислали еще писем, это хороший знак? Евгений опустился в кресло и открыл конверт. Наталья увидела его первый раз на балу генерала. Онегин был тогда еще молод, он пылал…. Молодые люди играли в фараона, и повеса был так увлечен: он вскидывал руки, смеялся… его улыбка — то, от чего Наташа не могла отвести глаз. Она почти не слушала подруг, наблюдая за юношей, но подойти не осмелилась. Нежнейшее, тишайшее создание. Молодая княгиня Людмила, чью постель он согревал почти два месяца — столько ей понадобилось, чтобы влюбиться, столько ей понадобилось, чтобы по ночам, лежа на груди мужа начать думать о нем. Чем занимался дорогой муж эти месяцы? Ездил в Великий Новгород по делам своим с Евгением. Чего она ждала? Что Онегин останется с ней, когда увидит любовь в ее зеленых глазах? Останется надолго со шлюхой? Светлана… ее имени ему даже не вспомнить. А сколько она на него убила сил! Сколько шарма было истрачено просто так! Вряд ли эти дни был ради одной ночи… Это десятки имен, которых он не помнит! А это запомнит? Имя той, что поменяет его представление о женщинах. Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать. Он перестанет относиться к ним снисходительно, не узнав до конца. Но вы, к моей несчастной доле хоть каплю жалости храня, вы не оставите меня. Ему откроется их храбрость, смелость, сила. Ни одна прежде не делала первого шага Сначала я молчать хотела; Поверьте: моего стыда вы не узнали б никогда, когда б надежду я имела хоть редко, хоть в неделю раз в деревне нашей видеть вас. Никаких уловок, никаких игр, тайн, сцен… просто письмо. Прямое и искреннее. Чтоб только слышать ваши речи, вам слово молвить, и потом все думать, думать об одном и день и ночь до новой встречи. Если бы она только не ошиблась получателем… Если бы она только увидела его, Онегина, настоящим… не придумала его по подобию героев любимых книг. Если бы полюбила такого же доброго, искреннего, как она сама. Того, чьим смыслом стала бы ее улыбка, ее счастье. Кончаю! Страшно перечесть... стыдом и горем замираю... но мне порукой ваша честь, смело ей себя вверяю... И это не Онегин.