Запретный плод вам подавай

Он приближался, а Татьяна хотела бежать. Ее ноги словно вкопали в землю по самые колени. Девушка почувствовала, как яростно заколотилось сердце. Оно почти мешало дышать. Ее глаза следили за приближающимся Евгением. Обычная пронзительность вдруг испарилась — никак не понять, что написано на его каменном лице, что говорит ледяной взгляд. Ни одна эмоция не тронула черт Онегина. Ларина почувствовала холод в груди. Она собрала все крупинки своей храбрости и вдохнула. Чтобы он не сказал, остается молиться… не за согласие, а за фамилию семьи, которую она так легкомысленно поставила на кон… Евгений остановился недалеко от бледной девушки, дав ей время собраться с мыслями. Минуты две они молчали, но после Онегин подошёл ближе. — Добрый вечер, Татьяна, — проговорил он, слегка кивнув. — Вы мне писали. — Онегин… — прошептала она, забывшись. «Как он красив!» Мысли покинули голову. — Не отпирайтесь. Я прочел это признание доверчивой души. Ваша искренность… она мила мне. Вам будет приятно знать, что вы привели в волнения чувства, о которых я и позабыл. Но это не значит, что я намерен хвалить вас. Только отплачу за искренность таким же признанием. Моя исповедь на ваш суд. Ларина промолчала. Онегин сделал тихий, неслышный вдох, на секунду потерявшись. — Если бы мне хотелось привязать себя к дому, если бы мне хотелось быть отцом, супругом, если бы картина домашнего уюта хоть на миг пленила меня, то лишь вас одну я бы искал, и никто не был бы мне нужен. Я говорю без лести: вы тот идеал, который я бы не отпустил до конца дней. И я был бы счастлив! Татьяна опустила глаза, сжимая юбку платья. Если бы у нее в руках была лампада, она бы подожгла себя. Только бы не стоять здесь и сейчас. — Но уют, спокойствие — все чуждо мне. Все ваши совершенства будут напрасны. Не достоин я их. Сколько б не любил, я привыкну к вам, вы наскучите мне. Начнёте плакать. Слезы эти не только не тронут моего сердца, они будут его бесить. Он говорил, не смягчая тона. Этот контраст голоса и слов был невыносим. Каждое слово больно било в грудь, разрывая ее. Ей не приходилось раньше испытывать этого, чувствовать, как травятся бабочки в животе, как трещит грудная клетка, как медленно входит в сердце нож. — Подумайте, что может быть хуже такой семьи! В ней бедная жена грустит о недостойном муже. В ней муж, зная ее ценность, проклинает судьбу. Всегда он будет нахмурен, молчалив, будет ревновать по любому поводу, при этом не думая обратить своего внимания. Не этого вы искали, когда писали мне. Не такой жребий вам уготовила судьба. Я не думаю, что смогу измениться, поэтому не стану рисковать вашим счастьем, — он выдохнул и подошёл ближе. — Послушайте ж меня без гнева: вы полюбите ещё, и это случится не раз. Но… учитесь властвовать собою. Впредь не совершайте столь опрометчивых поступков, — он аккуратно вложил в ее ручку письмо. — Не каждый вас, как я, поймет. Представьте только к чему могла привести эта неопытность. Его надменный тон заставил ее покраснеть. Онегин был безжалостно прямолинеен. — Неужели вы так себе не нравитесь, что боитесь любить? — прошептала она, не поднимая глаз. — Не понимаю, — Евгений нахмурился. — Я люблю себя, это и есть моя проблема. Я не умею любить других. — Это неправда! — она вдруг посмотрела в его глаза. — Все умеют. Вы… вы просто… забылись! — Татьяна, вы представить себе не можете, как хорошо я себя знаю, — он усмехнулся ее детской наивности. — Вам нужно успокоиться, я не хочу тревожить вас более. Я уйду. — Вы думаете: вы один эгоист, вы так слепы! Я же просила вас о положительном ответе, только потому что это сделало бы меня счастливой. Так со всеми, Евгений Александрович. Все мы сплошные эгоисты. Никогда бы люди не делали хороших поступков, если бы не получали от улыбок удовольствия. Однажды вы полюбите, и счастье вашей любви принесет счастье вам. И чтобы спасти себя, законченного эгоиста, вы должны будете спасти ее. Тогда вы все поймёте.