Роза за стеклом

— Я отказываюсь. — А тебя никто и не спрашивает, сладкий. Акаши хмурится и откидывается на спинку кресла, оскорбленно скрещивая руки на груди. До Нового Года остаются считанные дни, а это может означать только одно — традиционную для их участка вечеринку-корпоратив, организованную Момои и Кисе в апартаментах последнего. Обычно, за пару недель до главного действия, Лео с характерным ему энтузиазмом собирал всех владельцев пустых и расположенных к дебошу жилплощадей в одном конференц-зале и методом тыка выбирал счастливчика на этот год. Акаши, помнится, в первый год этого кошмара организаторов приглашение проигнорировал, а после четко расставил все точки над i: всем, кто рискнет пересечь порог его квартиры с целью превратить ее в помойку, он прострелит колени и оставит умирать на лестничной клетке. Такао тогда поржал, сказал, что Акаши и сам прекрасно с этим справляется и чуть не стал первой жертвой отвратительного характера детектива. Стоило Кисе влиться в коллектив, дела пошли разительно иначе. Заприметив внушительные апартаменты модели, капитан решил не упускать свой шанс (если тусишь в участке, то вноси, так сказать, свой активный вклад) и вцепился в потенциальное решение проблем когтями, буквального вынудив беднягу дать свое вымученное согласие, а остальных — вздохнуть с облегчением. Так девятое отделение полиции Токио обрело хату на Новый Год на постоянную основу. Акаши эти сомнительные корпоративы слэш-тире вечеринки не импонировали с самого начала. Побывав на нескольких из них в разные года и особо не впечатлившись, он находил отговорки на каждую, покуда однажды (сегодня) Мибучи не прижал к его стенке и поставил перед фактом — он присутствует, хочет детектив того или нет. — Это нарушение моих прав. — Ага, подай на меня в суд, — острозубо скалится Лео. — Тебе дай волю, Сей-чан, и ты двадцать четыре часа в сутки будешь над уликами своими пыхтеть. Так что сегодняшний вечер даже не обсуждается. С Лео, по большей части, бесполезно спорить, и Акаши делает лучшее, что может в данной ситуации — покидает кабинет, демонстративно захлопнув за собой дверь.

***

— От твоей кислой рожи скиснет все съедобное в радиусе трех километров, — с порога награждает его комплиментом Такао, на что Акаши отвечает не менее красноречивым взглядом. — Если ты считаешь стряпню этого дуэта, — он машет рукой в сторону кухни, откуда доносятся разгоряченные голоса Момои и Кисе, что, вероятно, опять ругаются из-за пиал для чипсов, — съедобной, то я искренне сочувствую, — впрочем-то, с не очень сочувствующей интонацией заканчивает Акаши, скидывая с плеч пальто. В квартире жарко — отопление для такого праздничного случая выкрутили на максимум — что объясняет расстегнутую на две верхние пуговицы легкую светлую рубашку Такао, и Сейджуро понимает, что водолазка была явно ошибочным выбором. Под горлом уже начинает неприятно покалывать кожу от духоты, и Акаши готов драться и убивать за возможность убавить градусы до температуры приемлемой для выживания одного детектива. — Злюкой не будь, — усмехается Казунари, окидывая детектива оценивающим взглядом, и неодобрительно цокает: — Ты на какой такой Северный Полюс собирался? У Кисе есть… Обрывает его резко распахнувшаяся дверь в кухню и высунувшаяся из проема розоволосая голова Сацуки. — Казу-чан, нам… Ох, здравствуй, Акаши-кун, — заприметив Сейджуро, Момои выплывает в прихожую и заключает детектива в теплые объятья. От завитых и аккуратно уложенных на плечах волос девушки пахнет лаком, сквозь который чувствуются нотки яблока и корицы — типичных ингредиентов излюбленной ею шарлотки. — Рада тебя видеть, но ты рано. Мы не ждали никого раньше восьми. — Ты знаешь Мибучи, — выпускает Акаши Сацуки из своих рук, позволяя ей отступить на шаг. — И его отношение к пунктуальности. Прекрасно выглядишь. — За двадцать минут до начала — как штык, да? — Момои слабо улыбается, и светлые глаза горят смущением от комплимента. — Спасибо. Располагайся, пока мы заканчиваем приготовления. Казу-чан, — обращается она к Такао, — нам нужна твоя помощь с закусками. — Не понимаю, зачем столько усилий, если в итоге все равно все побьют, — ворчит Такао, но, бросив последний взгляд на Акаши, послушно следует за девушкой. Зал обставлен так, как Акаши запомнил его в последний раз. Диваны сдвинуты ближе к стенам, раскрывая просторность помещения, а рядом — заставленные напитками столы и пока еще пустые, предназначенные для закусок. Бьющий с потолка белый свет позже приглушат, оставляя интимную полутьму, а из колонок домашнего кинотеатра польется музыка на любой вкус. Учитывая мощность дорогой аппаратуры, Акаши бы предпочел, чтобы музыки не было вообще. Сейджуро оттягивает ворот водолазки, начиная думать, что стрельба по коленям не такое уж и плохое развлечение, и пальцами обхватывает стакан, поднимая оный на уровень глаз. Ярко-синяя жидкость, зная Кисе, доверия не внушает, вынуждая детектива пообещать самому себе не пить ничего, с чьим составом он хотя бы мало-мальски не знаком. Впрочем, надолго его — обещания и нормального алкоголя в этой проклятой халупе — не хватает и до того, как Акаши удается это понять, с его легкой руки пустеет шестой стакан с непонятным содержимым. Отдает водкой, кокосовым ликером и другой не поддающейся определению херней, но на этой стадии уже становится поебать. За неимением лучшего — не отравился и хорошо (особенно утром будет ой как хорошо). Перед глазами плывет, затуманенный алкоголем мозг едва воспринимает происходящее в гостиной. Плавящий тело жар — то ли от выпитого, то ли кто-то в очередной раз бессовестно выкрутил отопление — стучащие в барабанных перепонках басы надоевшей за вечер лоу фай музыки и острая нехватка никотина решительно выгоняют Акаши на балкон. Огонек зажигалки лижет кончик сигареты, холодный зимний ветер ерошит алые волосы и подхватывает первое облако дыма. Температурная разница заметна сразу, но Сейджуро от этого не легче — трезвее он не становится. А ведь как-то еще до дома придется добираться. Тихий шорох слева отвлекает его от тягучих мыслей, вынуждая с трудом повернуть голову на источник шума. Встречаясь взглядом с серыми, почти грифельными в этой темноте глазами, Акаши уже ничему не удивляется. — Паршиво выглядишь, — комментирует Сейджуро, затягиваясь и вновь обращая взгляд к на редкость чистому небу. Такао издает едва слышный глухой смешок куда-то себе в колени. — Есть такое. У того в пальцах время от времени вибрирующий смартфон, обновленная подводка на глазах и абсолютно минимальное желание двигаться. Не нужно быть великим детективом, чтобы понять, что происходит. Такао настойчивый, дерзкий, до омерзительного упертый и редко когда знает, когда стоит закрыть рот. В пьяном Такао просыпается детское желание обладать всем и вся и прямо сейчас, и поэтому, вкупе с невыносимым характером, отказ рикошетит по душе больнее, чем когда-либо. Акаши знает в чем, точнее в ком тут дело, однако, не говорит ни слова: тушит сигарету об перила, усаживается на ледяную плитку пола напротив Такао, не намереваясь возвращаться в душное помещение, и тянется за второй, с нехарактерной ему тактичностью не решаясь составлять тараканам Такао компанию. Он пропускает момент, когда Казунари придвигается ближе — близко настолько, что чувствуются нотки подвыветрившегося одеколона, и много-много обиды и боли виднеется за алкогольной дымкой в глазах — и забирает дотлевающую сигарету из чужих рук. Последняя затяжка — и небрежно выброшенный окурок искрой летит вниз. — Тебе не говорили, — хрипит медик, горячим дыханием опаляя его ухо, заставляя сфокусировать внимание на собеседнике, — что ты просто безбожно сексуален, когда куришь? Акаши понимает. И видит Такао насквозь даже при таком раскладе дел, но пользоваться чужим положением, равно как и противиться предлагаемому, не хочет. Поэтому ждет. Шаг влево, шаг вправо — решать Казунари и только ему. — Будешь первым, — тянет ухмылку Сейджуро, не отводя взгляда от угольно-черных линий под глазами Такао, на что тот цыкает, бросает недовольное «тугодум» и в одно мгновение сокращает несуществующее между ними расстояние, впиваясь побелевшими от холода губами в чужие. Ну, издает мудрость века его последняя проспиртованная извилина, хуже уже не будет. Акаши, будучи с ней согласен, улыбается в поцелуй и, недолго думая, жмет ладонью на загривок Такао, без слов выдавая жмущемуся к нему медику разрешение на все последующие действия. Казунари шумно втягивает носом воздух, путает пальцы в кровавой шевелюре и резво, как для бухого в хламину, перемещается с пола на чужие бедра, зажимая Акаши коленями. Губы у Такао сладковатые от выпитых коктейлей и совсем немного отдают горечью табака, и Акаши бы нравилось, не будь одной существенной проблемы — с головой отдавшись поцелую, мыслями Казунари сейчас далеко не здесь. Собственник в Сейджуро, избалованный алкоголем, раздраженно дергает за ниточки нервов, а природный эгоизм заставляет кровь кипеть, несмотря на холод. Пусть даже и замена, но Такао никто насильно не заставлял прыгать ему на член. Так в чем дело? Не может перестать думать о своем благоверном лейтенанте, даже когда тот четко и ясно послал его нахуй? Не говорите, что Акаши еще и с этим разбираться. Сам напросился, впрочем. — Блять, — судорожно выдыхает Такао, стоит ледяной руке Акаши оказаться под рубашкой, ногтями оцарапывая позвонки, а второй, покоившейся на шее, опуститься, по пути цепляя парочку пуговиц легкой рубашки, выпутывая те из петель, эфемерным касанием костяшек, словно куском льда, проходясь по впалому животу, к затянутому в черные скинни бедру. С силой сжимая, награждая пятью лиловыми синяками, и Такао выгибается, доверчиво открывая шею, чем Сейджуро и пользуется, языком оставляя широкий мазок на коже, после прихватывая зубами совсем не ласково. Дрожь — то ли от холода, то ли от возбуждения — пробегается вниз по чужому позвоночнику, не уходя незамеченной от довольного своей работой виновника, и Акаши думает, что это интересно. Такао податливый, как мягкий пластилин в его руках, — всего-то стоило задеть нужные струны, и покорно раскрывается, из-под ресниц жаля мутным взгляд. — Какой же ты, блять… Конец фразы теряется в тихом стоне, что для Сейджуро — афродизиак по венам, выжигающий кровь и здравый смысл. Он вновь утягивает его в поцелуй, сходу углубляя, проталкивая язык, на что Казунари неожиданно агрессивно реагирует, кусаясь в отместку до металлического привкуса на губах, и ухмыляясь на потемневший чужой взгляд; явно не в его планах было полностью и безвозвратно отдавать все лидерство детективу. Перехватив блуждающую под легкой тканью руку за запястье, Такао перемещает оную на еще не облапанное бедро и притирается ближе, сам склоняясь, опираясь ладонями на покатые крепкие плечи, чтобы украсть короткий поцелуй, прежде чем, проведя кончиком носа по острой линии челюсти, оставить метку чуть ниже оной. Трахаться на балконе в самый разгар зимы — явно не самая лучшая из его идей, дает голос здравомыслие Акаши, когда к подбородку от энтузиазма Казунари к поцелуям на грани смерти начинает стекать слюна, легкие — гореть от нехватки воздуха, а распалившийся медик указательным пальцем поддевает его ремень с весьма очевидными намерениями. Он слегка прикусывает чужую губу, напоследок сжимает полюбившиеся бедра, тем самым украв у Такао еще один стон, и оглаживает коленки, подаваясь назад. Взгляд у Казунари замутнен возбуждением, алкоголем и немного обидой и непониманием, и Акаши бы соврал, если бы сказал, что ему не хочется выебать это чудо с потекшей в уголке глаза подводкой прямо сейчас. Хочется. До дрожащих рук хочется, подхватив под коленками, сорвать собственное имя с чужих припухших губ, так чтобы до хрипоты и слез и алых отпечатков пальцев на шее и синеющих — на бедрах. Хочется, но не здесь. Продолжая перебирать мягкие волосы детектива, Такао открывает рот и портит всю старательно нагнанную атмосферу одной лишь фразой: — Я сейчас сблюю. И когда Акаши говорит, что Казунари абсолютно не имеет таланта закрывать рот — именно это он имеет в виду.