Роза за стеклом

Трудно сказать, когда абсурдная ситуация, в которой Куроко Тецуя становится консультантом по делу серийного убийцы, перестает ему таковой казаться. Возможно, когда он привыкает за три дня вставать слишком рано или когда на его рабочем столе помимо небольших отрывков будущих глав следующей книги появляются распечатки фотографий с места преступления и записей с камер наблюдения. Факт остается фактом: Куроко это правда нравится. Он чувствует, что полезен, даже когда Акаши почти прямым текстом говорит, что это нихрена не так, но на глубине алых глаз Тецуя видит смесь удивления и интереса. Куроко надеется, что Сейджуро не успевает заметить того же в его собственных глазах. За три дня они еще раз осматривают кабинет Кагами, проверяют места работы Момои (все, которые удается найти) и досконально заучивают каждый кадр записей с камер. Но кроме парня в черной толстовке с капюшоном у них нет никаких подвижек к личности убийцы. Острое раздражение Акаши передается и Куроко, отчего они спорят чаще, оба понимая, что этим помогают друг другу. Тецуя не замечает, как записки о преступлении и преступнике превращаются в анализ методов работы Сейджуро. — Кто такой Дейв? — Куроко крупно вздрагивает. Обычно он не погружается так глубоко в писательство прямо на рабочем (но ему все еще не платят) месте, а потому внезапно пропускает момент, когда Акаши отходит от рабочего стола Кагами, который он изучал на протяжении целых пятнадцати минут, и оказывается у Тецуи за спиной, теплым дыханием на затылке пуская мурашки по всему телу. — Главный герой моей будущей книги, — он все-таки берет себя в руки и спокойно отвечает, не двигаясь с места и давая Сейджуро пробежаться глазами по паре строчек. Стыдно признавать, но хочется лично его оценки. Брови Акаши медленно ползут вверх по мере прочтения, и к концу страницы он фыркает: — Что за бред? «Иногда его взгляд бегает от вещи к вещи, будто он анализирует сразу несколько событий или же просто не знает, за что зацепиться, потому что место преступления идеально»? — Сейджуро зачитывает предложение, иногда специально переигрывая с интонацией. — И ничего я не «закусываю губу и смотрю в одну точку, чтобы секунду спустя озариться очередной гениальной идеей», — в конце предложения детектив кривится и почти шипит Куроко в шею, словно не замечая, как близко он стоит, что опять заставляет писателя поежиться. Тецуя мгновенно ощетинивается: в конце концов, он ведь написал бестселлер! Какого хрена его критикуют? — С чего ты взял, что это про тебя? Корона не жмет? — Куроко резко поворачивает голову — он чувствует, как пряди его волос слегка касаются лица Акаши — и сердито сверкает глазами, встречаясь с ответным ироничным взглядом. Тецуя поджимает губы, видя, что Сейджуро этот выпад не оценивает и препираться не собирается, отворачивается и показательно зачеркивает имя главного героя, приписывая сверху почти не обидное «Бакаши». Можно было и лучше. Акаши смеется, и этот смех, звонкий и настоящий, такой не вяжущийся с обычным поведением детектива, еще долго отдается у Куроко в ушах.

***

Вечер плавно перетекает в ночь, когда Тецуя возвращается домой из библиотеки. В пакете несколько книг по флористике и бихевиоризму, и Куроко не терпится приготовить ужин и начать читать. Но все надежды на интересный и спокойный вечер рушатся — Тецуя буквально слышит треск стекла в своей голове и звенящую тишину после, — когда он видит на коврике перед своей квартирой это. Конверт и роза. Та самая. Ее не спутать ни с какой другой. К горлу подкатывает тошнота, все вокруг вдруг приобретает красный оттенок, словно роза излучает видимое в спектре зловоние. Куроко пытается сделать хоть что-нибудь — шаг, вдох, что угодно, — но тело и мозг отказываются подчиняться. Спустя долгие секунды он чувствует, что его начинает трясти. Тецуя на пробу делает рваные вдохи и выдохи, не отрывая глаз от цветка. Роза совсем свежая, будто оставленная только что, и от осознания этого у Куроко рябит в глазах. Что, если он разминулся с убийцей на одну лишь минуту? Что, если он возможно был в нескольких метрах от него, а Тецуя даже голову не повернул? Что, если он все еще рядом?.. Адреналин ядом выплескивается в мышцы, заполняет каждую клетку и пульсирует в висках. Тем не менее, Куроко осторожно осматривается вокруг, возвращает взгляд к двум предметам на коврике и подходит ближе. В голове почти проясняется — Тецуя уверен, что эта рациональность лишь на время. Он еще не успел снять перчатки, поэтому присаживается, аккуратно вытаскивает конверт из-под цветка и кладет в пакет с книгами, туда же отправляется роза. Иррационально хочется снять перчатки, сжечь их и помыть руки раз десять, чтобы избавиться от ощущения, словно он коснулся свежего трупа. Бежать, бежать, бежать. Мысль стучит о черепную коробку со скоростью резинового мячика, который покупают своему ребенку на сдачу в автомате у магазина. Куроко чувствует жжение в глазах и первые горячие слезы на холодных щеках. Он поднимается и быстрым шагом выходит на улицу, на ходу дрожащими пальцами заказывая такси. Есть только одно место, куда он может поехать.

***

Надрывающийся звонок в дверь заставляет Акаши вздрогнуть от неожиданности. Он смотрит на часы, и его охватывает странное чувство дежавю. Он откладывает наполовину написанный отчет и идет к двери. На пороге — Куроко Тецуя собственной персоной. Акаши замечает совсем уж неестественную бледность лица и влажные дорожки на острых скулах. Он не успевает задать вопрос, как Куроко с прерывистым вздохом кидается на него, обвивая шею холодным руками. Рядом с ними шумно падает пакет. Акаши невольно обнимает писателя в ответ и ощущает, как тот дрожит всем телом. От Куроко пахнет холодным воздухом и безотчетным страхом. Сейджуро закрывает дверь на все замки так, чтобы Тецуя мог слышать и сделать выводы о своей безопасности. Кажется, это помогает — Куроко последний раз сжимает руки в объятиях и отходит на шаг. Взгляд у него отрешенный, но яркий, блестящий от слез, и Акаши теряется в таком водовороте эмоций. Сейджуро скашивает взгляд на пакет, лежащий возле двери. Тецуя же смотрит на него, как на бомбу, что может взорваться в любой момент. — Он был у меня дома, — хрипло и рвано шепчет Куроко. За последний час ему хотелось только кричать, так что слова кажутся чужеродными. Адреналин начинает отпускать, и Тецуя чувствует слабость в каждой мышце. Он никак не объясняет свой срыв ни Акаши, ни себе самому. — Может, и не внутри. — Длинные и внятные предложения никак не хотят составляться, словно эта ситуация полностью стерла весь его словарный запас. — Но он оставил послание перед квартирой… Я… — Куроко шумно сглатывает, продолжая неотрывно смотреть на чертов пакет. — Я принес с собой, не знал, куда еще пойти и… — Тецуя наконец поднимает глаза на Сейджуро и застывает, не в силах продолжить дальше. Ярость и страх смешиваются в ответном взгляде, Куроко невольно отступает на полшага. Акаши не замечает этого, его грудь высоко вздымается при каждом вдохе, а пальцы медленно сжимаются в кулаки. Этого не должно было случиться. Сейджуро ясно ощущает, как по нервам лавой скользит гнев, опаляя каждый нейрон. Необходимо сосредоточиться, необходимо подумать рационально и…блять. Все, о чем Акаши может думать, это выражение ужаса на всегда спокойном лице Куроко, дрожащие холодные пальцы, цепляющиеся ему за шею, и страх, сквозящий в каждом его движении, вдохе и слове. Тецуя молча рассматривает, как Сейджуро приходит в себя, и это неожиданно правда успокаивает. Он стаскивает пальто, бросая его прямо на пол, и вместе с этим приходит усталость. Акаши скорее машинально, чем специально, следит за всеми действиями Куроко. Тишину разрывает плеск виски в стаканы, когда они усаживаются на диван в гостиной. Акаши сразу делает крупный глоток, включает лампу и натягивает латексные перчатки. Аккуратно достает розу и конверт и кладет на стол. Кубики льда в стакане Куроко нервно бьются о стеклянные стенки. — Конверт из обычной бумаги, такие можно купить в любом магазине с открытками. Ни подписи, ни штампа, — Сейджуро абстрагируется от окружающего, стараясь не цепляться за анализ состояния Тецуи в данный момент. Он берет скальпель и аккуратно вскрывает конверт. — Внутри же листок самокопирующейся. Видимо, ему хотелось сохранить то, что он написал, — Акаши не видит, но чувствует, как застывает от этих слов Куроко. Он разворачивает листок. Текст написан от руки ровным красивым почерком черной шариковой ручкой. — Что там? — голос Тецуи похож на шелест треклятой бумаги, что детектив держит в руках, вчитываясь в четыре строчки. — Стихи, — Акаши отдает лист во все еще дрожащие холодные руки. грехом роза питается, как я — тобой. пока ты с героем, но какой ценой? Сейджуро смотрит, как Тецуя перечитывает строки снова и снова, и с каждым разом выражение его лица возвращается к тому, что видел Акаши, когда открыл дверь час назад. — Он все знает, — ошарашено произносит наконец Куроко и поднимает вновь слезящиеся глаза на детектива. — Про тебя, про мою помощь полиции. Все. Акаши кивает. Значит, они в очередной раз на одной волне. Но это ничего не меняет. — Тебе нужно уйти из полиции, — Сейджуро уверен в своей позиции и смотрит открыто, без его обычных фокусов. Сейчас он говорит как знающий свой долг полицейский. Куроко допивает виски и качает головой: — Нет. — Ты идиот? — шипит Акаши, вставая и стягивая перчатки. — Это не твоя работа, не твой долг, не… — Это как раз-таки мой долг! — Куроко повышает голос и тоже встает. От былого раздрая и слез остается только сердитый блеск в глазах и чуть дрожащие колени. — Это моя книга. Убийца на моей совести. Сейджуро подходит вплотную, борясь с желанием схватить Тецую за плечи и хорошенько встряхнуть. — Решил построить из себя героя? — он саркастично ухмыляется, замечая мелькнувшую искру страха в глазах напротив при упоминании послания. — Только если тебя убьют, то это я буду на месте преступления с очередным осознанием своей ошибки. Это Такао будет в истерике копаться в твоей грудной клетке, — Акаши с силой припечатывает ладонь в солнечное сплетение Куроко, заставляя того отступить на полшага назад. Под пальцами быстро бьется сердце. — И это твои фанаты будут скорбеть так, что нашему участку придется несладко. — Переживаешь? — Куроко чуть устало улыбается, склоняя голову. Он перехватывает чужую руку за запястье и опускает, задерживаясь на прикосновении чуть дольше. Они оба это замечают, и оба списывают на изматывающий день и ситуацию в целом. Сейджуро фыркает и собирается ответить, но Тецуя быстро припечатывает: — Я тоже, — отводит глаза он, поджимая губы. — И мне страшно. Но я уже не могу оставаться в стороне, согласись. Вся ситуация отчетливо выражает полнейший абсурд, но Акаши кивает — то ли у Куроко какие-то свои чары, то ли сам детектив и правда признает, что вдвоем им работается продуктивней — и говорит, что обсудит все с шефом. — Скоро на работу, тебе стоит отдохнуть, — Тецуя хочет оспорить, но от усталости и правда подкашиваются ноги, так что он плюхается на диван, хотя по ощущениям сна ни в одном глазу. — Нет, здесь я буду работать, иди в мою спальню. Куроко скептично поднимает бровь, оглядывает свой внешний вид и как бы спрашивает «что, прямо в этом?». Акаши цыкает и провожает его до комнаты, где выдает полотенце и чистую футболку. Абсурд. Сейджуро пропускает момент, когда Тецуя уже ложится, перечитывая послание убийцы снова и снова. И вроде бы все предельно ясно, кроме, как всегда, одного: мотива. Зачем убийце пугать Куроко до чертиков? Чтобы тот ушел из полиции? Значит ли это, что в обратном случае ему грозит опасность? Судя по стихотворению, преступник хочет Тецую во всех возможных смыслах. Пока ему не хватает смелости проявить свое маниакальное обожание лично, но что если это его конечная цель? Семь грехов — семь жертв, после которых, по задумке убийцы, он, путем этого извращенного искупления, будет достоин быть с Куроко. Акаши слегка передергивает от собственных выводов. Это не простой серийник, у него не обычное желание убивать ради собственного удовлетворения — он имеет четкий план с определенными именами жертв и конкретными способами их убийства. Послания же как дань таланту Тецуи и возможность снова сказать о своей любви. Но неужели он серьезно думает, что после всего этого Куроко правда может быть с ним? Акаши не устает поражаться работе мозга таких вот людских экземпляров. Со стороны дивана доносится шуршание, и Сейджуро переводит взгляд туда, понимая, что он в очередной раз застыл в одной позе. Там, в ворохе одеял, обнаруживается Куроко. Видно только светлую макушку и яркие в лучах скорого рассвета глаза, которыми тот ясно смотрит в ответ. — Давно ты тут? — чуть хрипло спрашивает Акаши, глянув на часы: прошел уже час. — Минут двадцать, — глухо отзывается Куроко и, судя по движению одеял, пожимает плечами. — Что-то случилось? — Не могу заснуть в одиночку, — Тецуя опускает глаза, и Сейджуро понятливо кивает. — Не мешай. — Ты двадцать минут меня не замечал, — резонно замечает Куроко и усаживается поудобней, кладя голову на спинку дивана. Спустя десять минут Акаши слышит ровное сопение и возвращает свои мысли к преступнику. Ситуация выходит из-под контроля с каждым упущенным мгновением. Пора поставить точку в этом грязном театре, где они невольно стали протагонистами, покуда не захлебнулись в крови, но сначала… Что бы там ни говорил Куроко, мнение Акаши непоколебимо и твердо: как личность, фигурирующая в деле, Куроко стоит отстранить от расследования и предоставить необходимую защиту. И нисколько не играет роль то, что он беспокоится, пусть и яркая вспышка необузданного гнева смешанная с до трясущихся рук ненавистного ему ужаса еще не скоро сотрется из памяти, подгнивая незакрывающейся раной на подкорке мозга. Куроко в очевидной и понятной даже младенцу опасности, а психопат начинает переходить черту. Он бросает взгляд на беспокойно спящего Тецую, хмурящего брови даже будучи полностью отрезанным от реальности. Акаши, стараясь не наделать лишнего шума, встает, приближаясь к дивану. С не присущей ему осторожностью перехватывает чужие лодыжки и, поддерживая ладонью под шеей, укладывает Куроко в горизонтальное положение, поправляя одеяло под голые ступни. Тецуя что-то недовольно бормочет, явно сонно проклиная Сейджуро и всю его родню до десятого колена, но глаз, к счастью, не открывает. Раздражает. Собственная беспомощность и упрямство писателя. Круг подозреваемых сузился, но чтобы подобраться ближе, еще многое предстоит выяснить. А Куроко, пусть и напуган до смерти, не дает заднюю. Что ж, тогда Акаши сделает это за него.

***

— Что за армейская тревога в субботу утром? — Лео сонно потирает глаза, отпирая кабинет, не сразу сперва попадая ключом в скважину. Акаши награждает чужую спину мрачным взглядом. — Ни «привет» тебе, ни «как дела, любимый начальник?», — неизвестно кому продолжает капризно жаловаться шеф, усаживаясь за стол, пока Акаши осторожно закрывает за собой дверь. Под плевой малых жестов и молчаливости детектива угадывается подогревающая кровь злость, которая остается опрометчиво проигнорирована. Лео то ли в силу берущей верх сонливости, то ли специально не обращает внимание на недружелюбную атмосферу, дымкой собирающейся с углов, не принимая в расчет, что такая не участливость еще аукнется бумерангом под ребра. — Твой отец бы расстроился, узнав, что у тебя раз в неделю стабильно пропадает воспитание. Видит бог, каких сил ему стоит опустить помарку о собственном отце, понимая, что Лео не со зла — тот в такое раннее время банально не способен уследить за языком. Да и на кону куда более важный вопрос, чем непрошено задетые чувства (но это не значит, что Акаши не запомнит), и разводить скандал — о, Акаши это умеет не хуже чем стрелять по коленям — нет ни времени, ни желания. Идея оставить Куроко отсыпаться в своей потенциально безопасной квартире с каждой прошедшей секундой кажется все менее и менее привлекательной. Существует ли вообще безопасное место для того, у кого на спине жирной красной точкой мерцает лазерный прицел? — Отстрани Куроко от дела, — еще никогда у шефа так стремительно не прояснялось в глазах. С Мибучи по-другому никак — либо в лоб идти напролом, либо часами ходить вокруг да около. — Что? — Ты слышал, — терпение у Акаши кончается быстрее, чем водка в стаканах на вечеринках Кисе. — Не заставляй меня повторять, ты знаешь, я это ненавижу. — Сей-чан, — Лео натянуто улыбается, — я не могу. Куроко-сан важная фигура в этом расследовании, мы не имеем права так просто отказаться от его услуг. Он может оказать нам неоценимую помощь, и ваша взаимная неприязнь не должна влиять на работу. — Думаешь, я стал бы вызванивать тебя в семь утра, если бы мы просто не смогли поделить коробку с уликами? — кривится Акаши, вылавливая из кармана смартфон, протягивая его Лео с одной единственной открытой фотографией, мгновенно подмечая, как шеф меняется в лице. — Тецуя обнаружил это на пороге своей квартиры. Знаешь, в каком он был ужасе, когда объявился перед моей дверью? — он, не размениваясь на нежности, вынимает телефон из чужих застывших пальцев. — Могу представить, — тон Мибучи приобретает багряные оттенки вины, и Акаши думает, что хорошо. Правильно. Не всегда ему быть правым, но толку от этого, если они ни к чему не придут? — Не можешь, — отрезает Сейджуро. — Тебя там не было. Тецуя может стать следующей жертвой и, как лицо, потенциально фигурирующее в деле, не имеет права продолжать работать над этим делом. Оставить его — нарушить протокол, и… — Хочешь сказать, тебя протокол волнует? — неожиданный отпор на секунду выбивает Акаши из колеи, и все задуманные речи, словно тонкий хрусталь, бьются о твердую стену непоколебимости. — Отказано. Куроко Тецуя остается при своей должности консультанта. Мы на точке невозврата, Сей-чан, и тебе ли не знать, что приоритетность расследования… Напряженной струне нервов хватает лишь прикосновения, чтобы оглушительно звонко лопнуть. Прикосновения — и наполненных мертвенным страхом больших голубых глаз, что мозг услужливо и без устали выжигает на внутренней стороне век. Акаши думает, к черту все. — Плевал я на расследование, на вашу блядскую приоритетность и на ебаный протокол, — глухой грудной рык мешается со словами, эхом отбиваясь в ушах. — Если тебя настолько не волнует жизнь невинного человека, которую мы действительно можем спасти, то я сам приму решение, которое ты, видимо, принять не в состоянии. Вне зависимости от твоего желания. Хочешь закрыть дело и подлизаться к Центру, даже если придется это сделать кровью? Нахуй, без меня. И без Тецуи. Ставя точку в этой бесполезной дискуссии, Акаши разворачивается, намереваясь покинуть в мгновение превратившееся в душную ловушку помещение, где дышать невозможно, потому что в стенах — удушающий газ, а под плиткой под ногами — разъедающий кожу яд. Возможно — всего лишь возможно — он погорячился, но своей неправоты Акаши не видит и вины за сказанное не чувствует. Глухой хлопок — такой, что дребезжат стекла в стеллаже у стены — останавливает его на первом шаге, но и только. — Помни свое место, Акаши Сейджуро. — Голос у Лео тихий, но Акаши понимает сразу — выбесил. Окончательно и бесповоротно выбесил шефа Токийского отделения полиции, в гневе который хуже Сатаны со стажем. — И не смей поворачиваться ко мне спиной, когда разговор еще не окончен. Ах, если бы ему еще не было до чертиков все равно. — Правда? Мне казалось, я предельно четко расставил все точки над i. По вздоху за спиной можно определить, что у Лео сейчас на уме ключевое решение, которое либо приведет их к общему знаменателю, либо оставить значок детектива у него на столе, и на этот раз — без шансов на искупление. Лео по силам такое, и будь у него хуже настроение, дело бы уже перевели на лейтенанта. Вот только — есть ли смысл в отставке детектива, который раскроет его быстрее всех вместе взятых полицейских в этом отделе? Ответ очевиден. — Ты невероятен и невыносим одновременно, Сей-чан, — обреченно опускается обратно в кресло Мибучи. — Можешь хоть раз прислушаться к моим словам? — А ты не говоришь ничего полезного. — Ауч, — невеселая усмешка задевает уголки губ. — Я не могу, Сей-чан. Правда. — Лео выдерживает паузу, поджав губы, и Акаши понимается, что в очередной уперся лбом в тупик. Лео заднюю не даст — за несколько недель ситуация достигла критической точки, и пережимает стальными щипцами кислород. После второго трупа журналистам бесполезно доказывать, что у них все под контролем. — Куроко-сан подписал все бумаги, добровольно и осознанно принял риск. Отказаться он должен так же. — Он упрямый, своенравный идиот, который никогда не откажется от этого дела, даже если приставить к его виску пистолет, — и нельзя сказать, что Акаши ночью об этом не подумывал. — Рад знать, что вы наконец находите что-то общее, — Лео улыбается, и эта улыбка — до сахарного скрипа на зубах сладкая и по-лисьи хитрющая — вынуждает поднять шестое чувство тревогу по всем фронтам. Мибучи еще не начинал говорить, а Акаши уже двести раз пожалел, что вообще решился обратиться к нему. — Впрочем, учитывая твою увлеченность Куроко Тецуей и твою тягу защитить его, полагаю, кое-что я тебе все-таки предложить смогу. Этот день всенепременно запомнят как тот, когда стеклянную вставку в двери кабинета шефа Мибучи с легкой руки взбешенного старшего детектива расчертила жирная диагональная трещина.

***

Акаши выжимает из своей машины максимум, который позволяют столичные дороги, искренне пытаясь случайно (специально) не врезаться в любое видимое препятствие. Пару раз он даже чуть истерично хихикает. Фарс, как он есть. Предложение Лео хоть и граничит с безумием, но имеет смысл, даже если Сейджуро и не хочет до последнего признавать этого. Собственные, так называемые шефом, забота и увлеченность Куроко только мешают, ибо никак не хочется соглашаться с их наличием и уж тем более принимать как данность. Защита людей — это ведь его долг, в конце концов, не более. Так ведь? Акаши снова чертыхается, сжимая руль до белеющих костяшек пальцев. Все это походит на сюжет второсортной мелодрамы, где с самого начала понятно, что главные герои будут вместе, несмотря на все тревоги. Но они не там. Они здесь. Здесь серийный убийца, который охотится за человеком, находящимся на некоем попечении полиции. И Сейджуро обязан сделать все, чтобы Тецуя остался невредимым. Как сообщить Куроко о том, что им придется жить под одной крышей до закрытия дела — пока остается для Акаши проблемой. Тут сообщением или звонком не обойдешься. Может, стоит купить торт ему на новоселье? Как бы то ни было, сначала нужно съездить к писателю в квартиру и все там проверить. Вряд ли Тецуя заметит пропавшие из кармана пальто ключи, да и брать его самого с собой Сейджуро не горит желанием. Особенно после утреннего разговора с шефом. Многоквартирный дом, в котором живет известный писатель, по сути своей не отличается от любой другой соседней многоэтажки. Получше, чем у Акаши, конечно, но не намного. Куроко явно по душе просторные помещения. Сейджуро подходит ко входу, оглядывая примыкающие строения и наружный дворик. Над стеклянными дверями камера, в коридоре у лифтов тоже, но Акаши сомневается, что они найдут на них что-то стоящее — те почему-то не работают. Но это может быть зацепкой. На нужном восьмом этаже Сейджуро ступает тише и медленнее — тонкое ковровое покрытие не создает лишних звуков, и такая тишина позволяет сосредоточиться. Акаши представляет, как Куроко идет к двери своей квартиры и останавливается, завидев послание возле нее. Сейджуро оглядывается — в углу коридора снова камера и снова не работает. Он хмурится, подходит к двери, проверяет на наличие взлома и открывает ее ключом. Внутри просторно, как и ожидалось. Большие окна, светлые стены и минимум декора. Однако, почти везде книжные полки. На вид все нетронуто, но давящее чувство тревоги в груди заставляет Акаши вытащить пистолет. Глаза ощупывают каждый сантиметр коридора, гостиной, кухни и двух спален. На кровати в одной из них аккуратно сложена темно-синяя шелковая пижама — Сейджуро прерывисто выдыхает, в который раз осознавая, насколько близко был убийца. Ни цветов, ни чего-то подозрительного в квартире не обнаруживается, но Акаши вызывает несколько экспертов, чтобы проверить отпечатки ботинок в коридоре, пальцев в квартире и на двери, а также запрашивает ордер на получение доступа к камерам наблюдения. Возвращаться отчего-то не хочется, и Сейджуро позволяет себе в более спокойной обстановке осмотреть жилище Тецуи. Он не любит копаться в чужом грязном белье, но интерес щекочет под кожей. Он заглядывает на кухню: та в идеальном состоянии, но видно, что ею пользуются — значит, Куроко предпочитает готовить сам, в холодильнике стандартный набор продуктов, много фруктов и сладкого — Акаши на это хмыкает — идея с тортом уже не кажется такой абсурдной. В гостиной ничего примечательного, на полках книжного шкафа книги по психологии и криминалистике, зарубежные классические детективы. А вот вторая спальня — не та, где спит Куроко, судя по пижаме, — заинтересовывает куда больше. На вид она такая же чистая и будто не тронутая вовсе, но в тумбочке Сейджуро находит начатую пачку презервативов, тюбик со смазкой, наручники и длинную красную веревку. Мозг услужливо напоминает о допросе Тецуи, где тот, совершенно не стесняясь, поведал детективу о своих предпочтениях. Что ж, этого следовало ожидать, и Акаши с интересом проводит пальцами по металлу наручников. Те, хоть и сильно похожи, все же не настоящие — хорошая подделка. Любопытно, Куроко нравится видеть их на ком-то или рассматривать красные следы на собственных запястьях? Против воли Сейджуро скашивает взгляд на свою пару, прикрепленную к поясу, чуть облизывает пересохшие отчего-то губы и закрывает ящик. Позволить себе дальнейшие размышления он не может.

***

Куроко просыпается в пустой квартире, когда солнце уже близится к зениту. Внутри вороха одеял становится жарко, и он спешит из него выпутаться. Поначалу он надеется, что это все сон, но обстановка чужой квартиры вокруг в точности это опровергает. Тецуя принимает душ и думает, что надо бы чем-либо перекусить. Вряд ли Сейджуро разозлится из-за этого, а если и так, то даже к лучшему — хочется увидеть прежнего Акаши, к которому он привык, а не того испуганного его состоянием человека, который готов убить прямо сейчас любого, на кого укажет палец Куроко. Это непривычно, и нет стремления этому доверять и надеяться на что-то. Тецуя переодевается в одежду, в которой вчера пришел, и идет на кухню. Там почти пусто, он даже не удивлен — вряд ли Акаши находит время есть дома. Мученически вздыхая, Куроко решает, что все-таки стоит выйти в магазин, иначе хотя бы один из них умрет с голоду. О том, что его решение обусловлено скорее чувством вины и долгом отблагодарить, он не думает. Возвращается он не скоро — в супермаркете Тецуя осматривает каждую полку, понимая, что он совершенно не знает, какие продукты предпочитает Сейджуро, а после заходит в кофейню, чтобы взять им по большому стакану двойного эспрессо. Подходя к двери в квартиру, он замечает, что она чуть приоткрыта, и его тут же накрывает волной паники. Он ведь закрывал дверь, точно. Или нет? Куроко начинает злиться на самого себя, пытаясь унять дрожь в коленях. В конце концов, может это Акаши вернулся. Тогда почему дверь открыта? Он тихо заходит в прихожую — пальто и обуви детектива не наблюдается, и паника возвращается с новой силой. Тецуя ставит кофе и пакет на тумбочку, стараясь шуметь как можно меньше, и прислушивается. В квартире слышатся шаги. Куроко делает глубокий вдох и выдох, быстро осматривает все вокруг на предмет хоть чего-то похожего на оружие. На тумбочке рядом со стаканчиками обнаруживается увесистая книга в твердой обложке — название Тецуя даже не пытается прочитать, просто хватает ее, надеясь, что его силы хватит на то, чтобы вырубить возможного серийного убийцу, который завалил такого человека, как Кагами Тайга. Боги, это даже в голове звучит по-идиотски. Но адреналин уже начал свою работу, и Куроко решает, что будет бороться до последнего. Он тихо ступает по коридору, прислушиваясь к таким же тихим шагам где-то в районе кухни. Что ж, если убийца находится к нему спиной, то у Тецуи преимущество, и он может выскочить из-за угла и сразу ударить. Он старается не думать о том, что преимущества может и не быть, и тогда ему останется только убегать. Куроко только сейчас понимает, что можно было вдобавок окатить преступника все еще горячим кофе, и поджимает губы — надо быть таким идиотом. Шаги становятся ближе, и Тецуя подбирается, сжимая книгу в обеих руках. Когда напряжение достигает высшей точки, он резко делает шаг вперед, разворачивает корпус в сторону кухни, замахивается и обрушивает удар. Слышится стук, вскрик, и он только сейчас понимает, что зажмурился. Куроко открывает глаза и моргает несколько раз, застывая на месте. Облокачиваясь на стену, держась за лоб и шипя проклятия, стоит Акаши Сейджуро собственной персоной. По бледным пальцам течет струйка крови, смешиваясь с прилипшими прядями волос. — Твою мать, — шепчет Куроко, паника отступает, сменяясь злостью и осознанием абсурдности ситуации. — Какого хрена, Акаши? Ты меня напугал! — Это ты меня спрашиваешь, какого хрена?! — рычит в ответ он, отнимая ладонь от лица. Вкупе с бледным лицом, залитым кровавыми подтеками, и бешено горящими от негодования глазами Сейджуро выглядит жутко. — Я, блять, вернулся, а тебя мало того, что нет в квартире, так еще и дверь открыта! Что я должен был думать?! Куроко только сейчас замечает зажатый пистолет в другой руке детектива. Дверь-то он все-таки забыл закрыть… Тецуя мешкает, не зная, куда себя деть, но вспоминает, что эту злосчастную дверь снова так нормально и не закрыл, и возвращается, поворачивая все замки. Вешает пальто и быстро идет на кухню. Кажется, Акаши уже не выглядит таким бешеным. — Где аптечка? Сейджуро вздыхает и собирается сказать, что справится сам, только вот, отлепляясь наконец от стены, он пошатывается, и Тецуя подхватывает его под локоть. Смиряясь со своей участью, Акаши указывает на ванную. Они перемещаются на диван в гостиной так, чтобы свет из окна падал на рану. Куроко пододвигается ближе и проходится ватным тампоном в спирте по уже засыхающим подтекам. — Все не так плохо, — говорит он, испытывая желание хоть что-то сказать. Отлично, теперь он чувствует себя более виноватым и более обязанным. — Думаешь? — в голосе Акаши чистый яд, и он прикрывает глаза, когда из-за спирта их начинает щипать. — Поверить не могу, что хотел купить тебе торт, — добавляет он, и Куроко поначалу думает, что ослышался. — Ты хотел купить мне торт? — Тецуя искренне пытается скрыть изумление и подавить глупую улыбку, но не успевает — Сейджуро снова фокусирует взгляд на нем. — Зачем? — Я был у шефа Мибучи сегодня утром. Куроко поджимает губы и опускает голову, делая вид, что копается в аптечке в поисках пластыря. Сердце предательски заходится в волнующем ритме, пока он ожидает, что скажет Акаши. — Он не отстранит тебя от дела, — Сейджуро хмурится, видя, что Тецуя облегченно выдыхает. — Но до окончания дела тебе придется жить здесь. — Что?! — вскидывается писатель, чуть случайно не заезжая макушкой Акаши по подбородку. — Это еще почему? — Потому что твоя квартира скомпрометирована, идиот, — кажется, Сейджуро может входить в режим холодной злости буквально когда угодно. — Своей команды у меня нет, чтобы приставить к тебе слежку, а раздавать кадры направо и налево шеф тоже не намерен, — к концу фразы он немного успокаивается. — Поверь, я тоже не был в восторге, когда это услышал. — А я купил нам кофе, — невпопад брякает Куроко, и Акаши смотрит на него так, будто это ему недавно со всей силы зарядили по голове. Тецуя возмущенно цыкает и со всей силы приклеивает пластырь на чистую рану. Сейджуро успевает заметить красные пятна на бледных скулах прежде, чем писатель уходит в коридор. — Можно было бы и поаккуратнее, — бросает вслед Акаши, раздумывая, что это сейчас такое было. — Ты испортил мое лицо, между прочим. — Там все как обычно, — ровно говорит Куроко, проходя с пакетом и кофе на кухню. — А как обычно — это как? — Акаши следит за ним лукавым взглядом, надеясь вывести писателя на еще одну бурю эмоций. — Обычно — это обычно, — Тецуя пожимает плечами и спокойно выдерживает его взгляд, не глядя вытаскивая содержимое из пакета на стойку. — Два глаза, нос, рот, бессовестная наглость. — Язва, — фыркает Акаши, откидываясь на спинку дивана и прикрывая глаза, бросив бесполезную затею с играми на чужих эмоциях. Его злоумышленно травмировали, он заслужил двухминутный больничный. — Мудак. Теперь, когда они выяснили, что из Куроко, не стань он писателем, вышел бы сногсшибательный — буквально — бейсболист, а Акаши все же умеет кровоточить, и страсти поутихли, атмосфера становится… странной. Куроко на грани полной отрешенности шелестит уже пустым пакетом, пропадая в осмысленность произошедшего и того, чему, возможно, предстоит произойти. Например, его незапланированный переезд. Разве таким образом он не подвергает самого Акаши опасности? Раз убийца смог вычислить его постоянную обитель — о которой и так не много кому известно — что ему стоит добраться и до этой? — Твоя неуверенность во мне задевает мои чувства, — горячее дыхание обжигает загривок, и Куроко взбудоражено пробивает дрожью вниз по позвоночнику. Ему стоит жизни не зарядить контуженному детективу лежащим рядом с рукой авокадо по еще целой стороне лица, потому что… напугал, придурок. И совсем не имеет значения, что от фантомного отпечатка вздоха на мгновение оказавшегося так близко Акаши до краснеющих ушей жжет шею, а пальцы дрожат в непривычном предвкушении. — Ты покраснел. — Отвали, — ворчит Куроко, ладонью потирая вспыхнувшее лицо, а другой наощупь все-таки находя авокадо. Положить овощ в холодильник или все же исполнить задуманное — зависит от того, насколько быстро Акаши починит свою калеченую клетку мозга и сделает два шага назад. Что вообще прилип, спрашивается? Места мало? Слышится тихий смешок, который снова опаляет кожу на шее, и на этот раз въевшийся в скулы румянец имеет вполне себе обоснованную причину. — Я это вслух сказал, да? — Ага, — Акаши выглядит довольным, как задравший цыпленка представитель кошачьих, разве что не жмурится от удовольствия. И, вгоняя Куроко в ступор своими эмоциональными качелями, неожиданно серьезно спрашивает: — Что за мысли? Ты вправду считаешь, что подвергаешь меня опасности? Считаешь, мне не хватит сил справиться? Думаешь, — Акаши кладет ладони на столешницу по обе стороны от него, и Куроко, спиной ощущая жар чужого тела и совсем-совсем не думая, разворачивается, — я не смогу тебя защитить? Чтобы лицом к лицу столкнуться с темнотой в рубиновых глазах напротив. Акаши зол, и злится не без причины, пусть и умело пытается скрыть это за льдом неуместного безразличия. Как бы Куроко не хотелось укрыться от пронизывающего требовательного давления, взгляд сам глупо бегает по красивому лицу, цепляясь за по-дурацки прилепленный пластырь на лбу и спотыкаясь о неглубокую вертикальную морщинку между аккуратными бровями. Сердце с отвратительно жуткой отдачей короткого замыкания в мозг пропускает удар. Глубоко в душе Куроко сжигает подписанное кровью самое главное данное себе обещание. Не так глубоко — жалеет, что судьба свела его с Акаши Сейджуро при таких обстоятельствах. — Да, — выдыхает Тецуя. Акаши хмыкает, как кажется, даже немного досадливо. — Черт, честно. Даже слишком. Но я докажу тебе обратное, Тецуя. Не стоит меня недооценивать. Акаши думает, что красный как свекла Куроко умилителен, и едва сдерживает себя в руках, чтобы не ущипнуть того за алую щеку в лучших традициях любящих родственников. Вместо этого он с трудом переводит взгляд на столешницу, поясницей к которой прижался писатель, явно намеренно пытаясь избежать прикосновений, и оценивающе пробегается глазами по купленным продуктам. У Акаши в холодильнике еще немного — и точно повесится мышь, да и готовит он редко, в силу плотно забитого графика. Предпочитая радовать желудок ресторанными доставками и быстрорастворимым раменом из ближайшего супермаркета на углу со скорой язвой в подарок, он никогда особо не заморачивался покупками, только если это не было необходимо. Но даже так, все равно создается впечатление, что что-то с сомнительным набором у Куроко за спиной не так. — Это что, бергамот? — щурится Акаши, сразу же отвлекаясь на стоящую рядом бутылку с маслом. — Трюфельное масло? Авокадо? Манго? Извини, боюсь спросить, — его взгляд возвращается к отрешенному писателю, в глазах которого только начало проясняться, — ты нас отравить решил? Куроко издает ломающееся длинное «э-э-э», неловко оглядывается и не решается отвечать. Не говорить же, что он, не слишком задумываясь, поскидывал в корзину все что казалось более-менее привлекательным — в тот момент его мысли занимала совсем не готовка и сочетаемость набранных продуктов. Требовательное постукивание пальцев в сантиметрах от его собственных не способствует придумыванию отмазки, а когда Куроко понимает, что ему, в общем-то, не за чем оправдываться перед детективом, и собирается пустить в свободный полет очередную колкую шпильку для разрядки накалившейся обстановки (и охлаждения собственного почти пунцового лица), происходят две вещи. Сначала, откуда-то из дверного проема доносится тихое «жесть, вот Шин-чан охуеет» вместе с характерным щелчком камеры смартфона, с последующим «да блять» в исполнении знакомого голоса. Акаши медленно поворачивает голову на источник звука. Что ж, Куроко, конечно, благодарен Такао за своевременную помощь, но ему, говоря простым языком, пизда. Пользуясь моментом, когда Акаши отходит, пытаясь разобраться «какого, собственно, хуя ты здесь делаешь и как попал в квартиру», Куроко успокаивает разогнавшееся сердце, задумываясь о непривычной реакции собственного организма и ее причинах. Впрочем, долго размышлять у него не получается. Нарастающий по децибелам смех Такао вперемешку с «ты дебил, ты сам дал мне ключи» разрушает пойманный момент наедине с самим собой, и Куроко встряхивает головой, вздыхая и наконец обращая внимание на то, что происходит в метрах от него. В метрах от него скоро явно случится убийство одного медика путем удушения руками недовольного внезапным вторжением в личное пространство, распространяющееся, очевидно, на всю квартиру, детектива. Пожалуй, стоит вмешаться.

***

Такао обиженно сопит на заднем сидении «Мазды», куда его, не особо церемонясь, выгнал Акаши, обусловив это тем, что если Казунари хочет жить, лучше ему не попадаться детективу на глаза ближайшие пятнадцать минут. Никто так и не понял причину визита медика, но разбираться дальше Акаши не стал, довольный уже тем, что у Такао удалось забрать его телефон и собственноручно удалить провокационную фотографию. Хорошо сделанную провокационную фотографию, стоит признать. Такао бы определенно мог стать скандальным папарацци или успешным фансайтом знаменитого айдола (учитывая его фанатизм по Куроко, не было бы ничего удивительного), не фотографируй он трупы в свободное от их препарирования время. Тишина становится неприятно липкой. Куроко впервые ощущает неловкость в присутствии Сейджуро, странное неуместное смущение, сопровождаемое гулким шумом в ушах и сбивающимся с ритма сердцем, стоит Акаши на мгновение нечитаемо скосить на него взгляд. Кто знает, как далеко они могли бы зайти, не облажайся Такао так позорно с камерой? Сказать, что в голове Тецуи не мелькали мысли о детективе в таком ключе — нагло соврать. Сильные руки, обычно скрытые за рукавами черной рубашки, притягивали внимание с их первой встречи, дразня неуемную фантазию и компенсируя мерзкий характер Акаши с лихвой. Представить эти руки… Кровь приливает к лицу, и на данном этапе Куроко ненавидит свой мозг и все подлые западни, что тот ему расставляет в самый неподходящий момент. Тецуя научился контролировать свои эмоции, удерживать маску дерзкой хладнокровности в практически любой ситуации, но контролировать собственное тело уже кажется невозможным. Писатель вздыхает, и ведет мизинцем небольшой крестик на запотевшем стекле автомобиля. Чертов Акаши. Почему он никогда не краснеет? Прохладная ладонь тыльной стороной касается его лба, и Куроко ошпарено дергается и шипит, хватаясь за только что пострадавший локоть. — Ты опять красный. Я, было, подумал, что у тебя поднялась температура, но, судя по твоей реакции, все в порядке. Куроко раздраженно отмахивается от чужой руки. — Переживаешь? — А не должен? Мало того, что у нас совместное расследование, так теперь еще и живем вместе. Если ты заболеешь, мы значительно отстанем. — Не подскажешь, благодаря чьим стараниям мы живем вместе? Бум. Выстрел точно в десятку. Акаши замолкает и, хмурясь, возвращает руку на коробку передач. И ответить нечего. — Так… это правда? — подает голос Такао. Позади слышится возня — Казунари отстегивается и подается вперед, локтями опираясь на оба передних сидения, с интересом оглядывая парочку. — Шин-чан, конечно, не умеет шутить, но даже мне тот факт, что вы съедетесь показался слишком, бля, сюрреалистичным. — Ты поэтому приперся? — ворчит Акаши, подрезая еле плетущийся «Форд». Сзади возмущенно сигналят. Сейджуро замечает, как вскидывается и почти сразу же досадливо опускается рука медика, и усмехается. Вспомнил, что стекла затонированы, и никто особо его стараний не заметит. Или же просто пытается вести себя прилично в присутствии своего идола? — Ну, — Такао хитро щурится, — не только, — и протягивает вперед левую руку. На изящном пальце в свете дневного солнца поблескивает светлая полосочка белого золота. Акаши восхищенно присвистывает, на мгновение отрываясь от дороги. — Твою мать, да неужели? Когда успел? — Вчера вечером, — Такао буквально подпрыгивает от восторга. — Мог бы и раньше, — фыркает Сейджуро. — Трусливый идиот. Такао, больше играючи, нежели действительно серьезно, раскрытой ладонью бьет Акаши по плечу и дует губы. — Эй, ты о моем женихе говоришь! — Два трусливых идиота. — Акаши! Названный тихо смеется, пока Такао за спиной пылает праведным негодованием, клятвенно обещая, что свое приглашение на свадьбу Акаши не видать. А Куроко смотрит. Смотрит на кольцо, сияющие счастьем серебряные глаза, и напоминает себе, что завидовать плохо. Но ничего не может с собой поделать. Потому что его вчерашний вечер был пропитан травящим душу отчаянием. Потому что на него претендует больной на голову убийца. Потому что вместо кольца на пальце у него на шее петля и он ходит с ней по краю обрыва, в страхе сделать одно лишнее движение. Потому что увяз, как муха в янтаре, в своей вине и ужасе, забыв, что жизнь продолжается. Когда он в последний раз испытывал такое же чистое искреннее счастье? — Куроко-сан? Такао перегибается через подлокотник, игнорируя предупреждающие возмущенные возгласы со стороны Акаши, и заглядывает Куроко в глаза. Это не зависть, понимает Тецуя, когда чувствует характерное пощипывание в носу, и первая слеза срывается вниз, оставляя мокрое пятно на ткани брюк. — Куроко-сан? Боже, Акаши, придурок, ты его расстроил! — Я-то тут причем?! — Вот чего ты херню мелешь, когда тебя не просят? — Казунари, отъебись, и сядь нормально! Куроко рад. Рад, что, пусть и совершенно случайно, рядом с ним нашелся человек, который смог двигаться дальше. — Все в порядке, Такао-сан, — Куроко вытирает непрошеные слезы краем рукава, где-то на периферии ловя внимательный взгляд Акаши. — Это замечательно. Поздравляю. Заразительно широкая улыбка Такао ярко освещает весь салон. — Значит, будете моим свидетелем? Выражение лица Акаши не сулит ничего хорошего и, пока Куроко переваривает предложение на радостях поехавшего больше обычного медика, он решает взять ситуацию в свои руки. — Такао, — почти ласково зовет его Сейджуро и манит пальцем, призывая подвинуться ближе. Казунари слушается, о чем тут же жалеет: Акаши, не глядя, влепляет ему смачный подзатыльник. А на обиженное «за что?!» находится лаконичный ответ, подходящий на все случаи жизни: — Бесишь. Если Мидорима не намеревается заняться воспитанием своего суженого, это придется сделать кому-то другому, верно? Ворчание Такао обрывает звонок, и Акаши хочется скулить, когда на дисплее отображается имя техника. Оперативно работает, засранец, да еще и в субботу. Кто вообще поднял Сатану с постели раньше полудня и остался жив? — Ты не вовремя, — иного выхода, впрочем, кроме как принять звонок, у Акаши не было, как бы он ни не хотел в этот самый момент не слышать голос Маюзуми. — Спасибо, — отчетливо подавляя зевок, отвечают по ту сторону динамика. — Я так и рассчитывал. Обменялись светскими любезностями? Позволь перейти к делу. Значит, насчет камер, запрошенных тобой утром. — Что? — бесцеремонно перебивает Куроко. Из телефона доносится раздраженный вздох, но Маюзуми все же замолкает, быстро вычислив, что обращается писатель не к нему. Тон у Куроко… не располагающий. — Какие камеры? Акаши решает не ходить вокруг да около — в чем смысл сейчас уклоняться от пули? А Тецуя, судя по льду в глазах, именно пулю ему и готовит. — В твоем доме. Я взял на себя смелость провести сегодня небольшой… осмотр. Нервный смешок срывается с губ писателя. — Что, прости? Я правильно понимаю — ты влез в мою квартиру? Не спросив меня, даже не поставив в известность? — Куроко, это совсем не… — Акаши устало опускает голову на руль, когда светофор впереди загорается красным. Объяснять мотивы своих действий, что были приняты руководствуясь отчасти инстинктами, не хочется. Совсем. — Не хотите выяснить свои разногласия позже? — грубо пресекает разгорающуюся перепалку Маюзуми. — У меня пять минут до конца смены, а Ханамия с вами цацкаться не будет. Куроко фыркает, отворачиваясь к окну, перед этим наградив алую макушку тяжелым неприятным взглядом, обещая вернуться к этой теме позже. Акаши вздыхает. Два ребенка на его шее. И Маюзуми. Ну, и где повышение зарплаты, спрашивается? — Что там, Маюзуми? — А ничего, — злорадство слышится в голосе техника, и Сейджуро недоуменно вскидывает бровь, больше машинально, нежели для Чихиро, который и видеть-то его не может. — В каком смысле? — В прямом. Ничего, пусто, записей нет. Накануне короткое замыкание вывело все камеры со второго по десятый этажи из строя. Как мне сообщили, их собираются заменить сегодня ночью, но как ты уже понял, за вчерашний день и сегодняшнюю ночь… — Записей у нас нет, — обреченно заканчивает за Маюзуми Акаши. Кожзам скрипит под пальцами, и детектив держится, видит бог, он держится, чтобы не сорваться. Глубокий вдох, выдох, сброс скорости перед поворотом. Легче не стало. — Пусть Ханамия прогонит записи с камер по округе, если что найдет — скажи оставить у меня на столе. — Два квартала? — Три. Маюзуми задумчиво молчит, после чего сквозь зубы выдает неохотное «ладно» и отключается. — Хуядно, — бормочет себе под нос Такао, но повисшая тишина в автомобиле позволяет расслышать все. — Ненавижу этого парня. — Есть вообще кто-то, кто тебе нравится? — закатывает глаза Акаши, педантично выравнивая машину на парковочном месте, прежде чем остановиться полностью. — Ты, — игриво шлет детективу воздушный поцелуй Казунари и с гоготом подбитой гиены вываливается из машины — разведать обстановку в молле. Оставшись, наконец, наедине, Акаши не знает, что сказать. Он никогда не оправдывается, его действиям всегда есть логичное объяснение, и этот раз не исключение, но Куроко явно не горит желанием понимать. Отвернувшись к окну, он выглядит — ни дать ни взять — подбитым котенком под дождем, и Акаши… совестно. Спавшая всю его сознательную жизнь совесть сейчас вполне осознанно грызет подкорку мозга, длинными острыми ногтями вспарывая старые шрамы, и давит, давит, давит. Неприятное чувство. Непривычное. Неуемное. И еще много страшных слов начинающихся с «не», но четко ясно только одно — если не заговорить сейчас, больше случая загнать въедливого кузнечика, именуемым совестью, обратно под плинтус не представится. Пятерней зачесав волосы назад, больше для успокоения, чем для реальной пользы, Акаши хмурится, не зная с какой стороны подойти к разговору — будто диплом психолога ему служит подставкой под горячее, а репутацию непревзойденного оратора накрутили в интернете. Почему Куроко нравится все так усложнять? Ладно. К черту. — Слушай, — начинает детектив, и Куроко, со вздохом обратив на него внимание, вскидывает руку, мол, не утруждайся. — Просто скажи, что ты не нашел, что искал. Я не хочу слушать ни твои объяснения, ни, тем более, извинения. Ответь, да или нет: он был там? О. Вот в чем дело? Акаши набирает побольше воздуха в грудь, словно перед глубоким заходом под воду, коротким «нет» обрезая веревку с привязанным камнем у Куроко на шее. Писатель кивает, и в мелком жесте читается безграничная благодарность. Тецую бы добило окончательно, окажись правдой тот факт, что убийца без особых усилий забрался к нему в квартиру. Нет ничего хуже знания, чем то, что собственный дом из неприступной крепости превратился в абсолютно враждебную территорию, и ступить за порог — все равно что самолично навести топор между шестым и седьмым позвонками. А насколько глубоко войдет лезвие — решать уже не тебе. Три отрывистых стука по стеклу со стороны водительского кресла. Такао, не удосужившись дождаться ответа, распахивает дверь и информирует, что в торговом центре, несмотря на клонящуюся к вечеру субботу, не столь многолюдно. — Здесь редко бывает шумно, — подтверждает Куроко, оставляя кепку и маску в салоне машины. Сам выбрав место, он не рассчитывал надевать ни то, ни другое, будучи прекрасно осведомленным о контингенте, часто наведывающимся в молл на окраине Тюю. Пусть Тецую и раздражают надменные рожи каждого второго здесь, а персонал только и делает, что заглядывает тебе в кошелек, сейчас полупустой торговый центр кажется единственным оптимальным вариантом. Хорошая система безопасности, а охрана не спит на постах. Оставаясь на виду, вряд ли что-то может случиться. — Приветливое обслуживание, цены… не такие приветливые, но разберемся. Такао тычет Акаши в ребра локтем и маниакально шепчет «твою мать, у него есть деньги». — Напомни, зачем мы здесь? — Ты — в душе не ебу, — невозмутимо отвечает Акаши, — но Куроко нужна одежда на время переезда, — по пути прихлопывая рожденную хулиганской натурой мысль, что черная, великоватая Куроко в плечах, рубашка детектива смотрелась бы на субтильном теле до дрожи сексуально, убивая точным выстрелом в висок контрастом с мраморно-белой кожей на стройных бедрах, — а меня, полагаю, решили перевести в телохранители. И даже голос не дрогнул.

***

У первого магазина на их пути название неприлично дорогое. Куроко явно не чувствует неловкости, снуя между стеллажами, не задерживаясь на брендовых шмотках взглядом дольше секунды и едва ли тех касаясь. Наблюдая за ним, прислонившись спиной к декоративной колонне у самого входа, Акаши делает скорый вывод, что Куроко не впервой находиться среди роскоши и денег. С виду так и не скажешь, что безэмоциональная полторашка с неестественно небесным оттенком волос и глубоким пронизывающим взглядом — успешный писатель, создатель национального бестселлера, тянущий руки к оставшимся странам Азии, а после — чем черт не шутит — и всего мира. А еще легендарно редкая сука. Что ж, по внешности действительно не стоит судить. Пару раз они ловят на себе странный взгляд девушки с незаметным бейджем на груди с надписью «консультант», но на третий — когда Такао, присмотрев себе вещицу, заметно зеленеет, бросив взгляд на ценник — Куроко не выдерживает. В пальцах писателя мелькает тусклая платина и угольная чернота, а на лице девушки — секундное замешательство. Та, впрочем, быстро берет себя в руки: до этого поджатые в одну тонкую яркую линию напомаженные губы растягиваются в фальшивой доброжелательной улыбке, но Куроко, кажется доволен. Акаши, успевший разглядеть прямоугольные куски пластика, прежде чем Тецуя вновь их прячет, усмехается. Боги, какой же показушник. Карта платинового клиента и черная кредитка. Мощно, эффектно, впечатляюще. Быстро затыкает рот и дыры протекающего недовольства. Признав постоянного клиента, персонал меняется в поведении, первым делом облепляя Куроко. Когда тот скрывается в примерочной, внимание достается и Такао, и Акаши, и каждому — разное. Казунари, не спрашивая, низенькая девушка с приятной улыбкой впихивает часть из набранных ею вещей и легонько подталкивает ко второй свободной примерочной, не умолкая пересказывая последние новинки в мире моды и популярные коллекции. Такао, не догоняя такой резкой смены настроения со стороны работников бутика, в шоке настолько, что настойчивой консультантке отказать не может, послушно исчезает за высокой ширмой, перед этим получив инструктаж что, как и с чем из предоставленных шмоток нужно надеть для пущего эффекта. Сейджуро же, неловко запинаясь, молодой менеджер предлагает кофе. Детектив, ухмыльнувшись, догадывается, где тут собака зарыта, и вежливо отказывается, впрочем, все же подходя ближе. Если Казунари начнет орать, случайно дернув какую-то нитку, лучше стоит быть поблизости. Чтобы успокоить или потому что медик устроит цирк? Кто знает. — Мнение? Нехотя оторвав взгляд от экрана смартфона, где он только что заставил Ханамию прошарить камеры в радиусе четырех вместо трех обговоренных кварталов, Акаши поднимает голову. И вопросительно выгибает бровь: — Ты серьезно? — Да? — передразнивая его тон, Куроко придирчиво осматривает себя в зеркале рядом. — В чем проблема? — У нас не показ мод, Тецуя. — Не улавливаю логики, — приглаживает полы белого пиджака писатель, слегка оттягивая за край бирюзовую блузу. — Так что скажешь? — Нет. — Хорошо, я возьму, — Куроко довольно щурится и, не задерживаясь ни секунды, упархивает вновь, не желая больше ничего слушать. Акаши во второй раз боязливо предлагают кофе, и он соглашается быстрее, чем ранее отверг сомнительное предложение. Это будет долгий-долгий день, и если Куроко намеревается вытрепать ему все нервы, то его черной кредитной карте лучше начинать прятать деньги, потому что восстановление нервных клеток, ох, какое не бесплатное. Когда же из примерочной вываливается Такао, Акаши неверяще пялится на него несколько секунд. Не то чтобы Казунари не умел одеваться — вне работы Сейджуро достаточно насмотрелся на всевозможные узкие джинсы, которые услужливо натягивал судмедэксперт, зная, что они ему безбожно идут — но дорогие и идеально подходящие вещи видно за версту. На Такао расстегнутая на две верхние пуговицы — специально это сделано или нет, но взгляд Акаши все же цепляется за выглядывающие бледные ключицы — темно-бордовая рубашка, заправленная в чуть зауженные черные классические брюки. Сверху накинут такого же цвета удлиненный кардиган, который Казу неловко оглядывает в зеркало. — Ого, — голос Куроко отвлекает Акаши от созерцания непривычного взгляду Такао, — вам очень идет, Такао-сан. Казунари смущается как девица и бормочет тихое «спасибо». Тецуя поворачивается к Сейджуро и замирает, глядя, как тот осматривает медика с ног до головы, задерживая взгляд там, где не положено. Идиотское чувство ревности маленькими искорками бьет по коже. Так на просто коллег не смотрят. — Давайте я куплю вам это, — Куроко говорит чуть громче, чем следует, — как подарок на помолвку. Акаши отмирает окончательно и в один глоток допивает оставшийся на дне стаканчика кофе. Чего это он, в самом деле? Пора забыть про странные порывы, которые у них были в сторону друг друга. Теперь Такао принадлежит Мидориме, как надеется Акаши, навсегда. Такой поклажи ему и не надо было никогда, но воспоминания прошедших веселых и не очень событий всплывают в голове ярче обычного. Карт платинового клиента у Тецуи хватает еще на семь магазинов (на один больше, чем у Акаши — терпения). Куроко, как оказалось, довольно придирчив в выборе одежды, и подобрать что-то под его вкус для консультантов становится испытанием на прочность, но, почему-то, не для Такао. Переборов шок после первого магазина и той суммы, что в нем оставил Куроко — «Это, блять, моя зарплата за полгода? Это, блять, моя зарплата за полгода.» — медик решил, что модельное дело не для него, как и рассматривание ценников, и в дальнейшем только помогал с подборкой шмотья для Куроко, не забывая время от времени влюбленно вздыхать. К концу дня, когда все покупки, состоящие из пяти пузатых пакетов и шести коробок с обувью, находят свое законное место в багажнике, выбившийся из сил Казунари засыпает на заднем сидении, а довольный продуктивным шоппингом Куроко потягивает из прозрачного стаканчика молочный коктейль, за который, почему-то, заплатил Акаши, прижимая к груди плюшевого кита, которого, опять, с какого-то хрена купил Акаши, Сейджуро решает, что сейчас самое время поднять важную тему. «Мазда» мягко урчит, разогреваясь. Зажечь фары, вырулить с парковки. Время до дома — около сорока минут, не учитывая того, что придется изменить траекторию, дабы закинуть Такао домой. Им есть, о чем поговорить. — Ты думал о последнем цветке? Дружелюбная атмосфера, державшаяся до сего момента, тает, подобно сахарной вате. Куроко опускает стакан к коленям и медленно кивает. Акаши отзеркаливает его движение с секундной заминкой — будто некачественная видеозапись. — И какие мысли? — Учитывая концепцию собственной выдуманной идеологии убийцы и, отталкиваясь от размытого значения гиацинта, могу предположить, что следующей жертвой может стать либо завидующий мне человек, либо тот, от чьей зависти я могу пострадать. Но, — Куроко вздыхает, потирая глаза указательным и большим пальцами, — в этом-то и загвоздка. Мне завидуют и ненавидят слишком многие. Это уже не иголка в стоге сена — мы ищем буквально соломинку, толщиной с волос. Постукивая пальцами по рулю в такт своим мыслям, Сейджуро отвечать не спешит. У медийных личностей всегда было, есть и будет много врагов — это ни для кого не секрет. Ненавистники, чья зависть чужому успеху пылает чернейшим пламенем, находятся даже в лицах родственников и друзей, и подобное всегда ощущается фантомным ножом в спину. Недоброжелателей и вправду безмерное количество. Но всегда есть считающие себя особенными — те, кто переступает черту. — Но ведь есть же кто-то, кто первым приходит на ум? Куроко обжигает профиль детектива нечитаемым взглядом, покусывая нижнюю губу, мотает головой — не отрицая, нет. Утаивая, не желая говорить о том, что сейчас критически важно и, возможно, сможет спасти одну невинную жизнь. Акаши уже сам готов придушить того, кто рискнет поднять на Куроко руку. И он решает идти напролом — потому что щипцами вытягивать из писателя информацию крупинка за крупинкой времени нет. — Тецуя, — Куроко вздрагивает при звуке своего имени, и тонкие пальцы сжимают бесцветный пластик сильнее. — Кто это? Куроко выдерживает длинную томящую паузу, а когда начинает говорить, Акаши, какое бы желание убивать самому в нем не проснулось, отрешенно думает, что им, наконец, удалось что-то нащупать, и если они на верном пути, то это один огромный шаг ближе к тому, чтобы схватить убийцу за запястье. Настроение у писателя заметно падает, когда, высадив Такао, они, припомнив кошмар кулинара, ожидающий их в квартире, наскоро закупаются в супермаркете полуфабрикатами на сегодняшний вечер. Пусть он и не выказывает этого — Акаши замечает. И не понимает, в какой переломный момент Куроко Тецуя рядом с ним стал открытым, как любая книга. Когда начал сдавать позиции? Когда в нем появилось больше Тецуи, чем автора лучшего триллера-детектива с пустыми кристальными глазами? И самое главное — почему это прошло мимо лучшего детектива токийской полиции, славящегося своей наблюдательностью?

***

Уже у дома Акаши невольно замечает насколько на часах безбожно поздно, а Тецуя устало зевает, забирая свои пять пакетов, где, ко всему прочему, прячутся несколько наборов нового постельного белья, полюбившаяся Куроко огромная чашка и другие радости жизни, вроде мелочевки, что, по словам Куроко, разбавят унылую обстановку чужой халупы. Стоит ли говорить о том, что оставшийся груз Тецуя бессовестно сваливает на детектива и резво, как для засыпающего минуту назад, скачет к выходу с подземного паркинга? Акаши, наверное, в раз восьмой за день думает, что с легендарно редкой сукой он не промахнулся. Эхом отбивающийся от толстых бетонных стен звонок вынуждает Сейджуро, только вроде бы равномерно распределивший вес на обе руки, вернуть покупки обратно в багажник. Шестое чувство холодком по позвоночнику подсказывает, что звонок в столь позднее время не сулит ничего хорошо, а лаконичное «Имаеши» на дисплее только подтверждает догадки интуиции. Имаеши говорит и говорит, обрисовывая ситуацию предельно кратко, но не упуская деталей, и перед отключением бросает ключевое «я скину местоположение», оставляя Акаши в вакуумной давящей тишине понимать, что они проебались, и проебались на этот раз конкретно и со вкусом. Сжатый в руке умолкший айфон разлетается на детали и осколки от встречи с несущим столбом, а легкие на мгновение забывают о своей основной функции, и Акаши, глупо позабыв, что Куроко топчется у лифта за дверью в нескольких метрах от него, чувствует, что мир плывет. Он продолжает видеть перед глазами сброшенный Имаеши знакомый адрес, по которому он лично находился еще какие-то двенадцать часов назад.