Вера, сталь и порох. Прелюдия

      - И что, ты хочешь сказать, эта хреновина полетит? – спросил Фриц, с недоверием оглядывая беспорядочную груду дерева и железа, которую гномы почему-то называли бомбовозом, - У неё ж и крылья-то совсем маленькие, как она вообще в воздух поднимется, не пойму я…       - А вот так вот, - фыркнул рыжебородый гном в инженерных очках с двумя громадными окулярами, плотно прилегающими к лицу, - Наш Стриж и над Серыми Горами летал, и ушастым на головы бомбы сбрасывал, и бретонских коневодов шугал, и вообще чего только не творил. Машина надёжная у нас – так что не боись, долговязый, не уроним тебя. Ну, это я так думаю, а там уж кто его знает…       - Спасибо, - вздохнул Фриц, - Обнадёжил, нечего сказать. Не знаю, как вы, дави, а мы по небу носиться не привыкли.       - Да всё нормально будет! – ободряюще похлопал его по спине инженер, - Вот как влепим по этому вашему засранцу-колдуну сразу со всех стволов из картечницы – так и разлетится он в пух и прах вместе со своим грифоном…       Да, хотелось бы верить, конечно, что перехват пройдёт успешно. Вот только махина, на которой они должны были лететь, к этому отнюдь не располагала. Бомбовоз больше всего походил на исполинский раздутый гроб, ощерившийся металлическими опорами и выступающими частями несущей конструкции да кое-где – главным образом, снизу – покрытый корявыми стальными листами. Колымага опиралась на три толстых и коротких неуклюжих ноги: одна спереди, две сзади – и венчалась двумя странного вида винтами с чёрными, причудливо изогнутыми лопастями. К носу корпус бомбовоза чуть сужался, чтобы в конце концов завершиться каким-то уродливым неровным выпячиванием, отдалённо напоминавшим полусферу, из которой выступала короткая и толстая труба, прикрытая на конце стальной пластинкой с дюжиной круглых дырочек, придававших ей сходство с ненормально крупным ситом – судя по всему, это и была картечница. Чуть выше располагались широкие смотровые щели – хотя Фридрих сильно сомневался, что в них гномам удастся увидеть хоть что-нибудь толковое. Округлые бока и широкое брюхо бомбовоза были выкрашены в бурый и белый цвета Карак Зифлина: по-видимому, эти две машины прибыли вместе с союзным корпусом гномов, бойцов которого он видел в императорской армии, когда та шла победным маршем по Альтдорфу.       Экипаж бомбовоза состоял из четырёх гномов: один из них, инженер и одновременно командир машины, стоял сейчас перед Фридрихом, другой, худощавый по гномьим меркам чернобородый пилот, копался рядом в здоровенном деревянном ящике, и ещё двое, стрелок и бомбометатель, что, по словам командира, одновременно исполнял и роль заряжающего, возились во внутренностях летательного аппарата, периодически вынося на свет громадные окованные железом бомбы, тяжёлые и какие-то пузатые, каждую из которых в одиночку не сумел бы поднять даже дави.       - Ну, чего ты там возишься так долго? – прикрикнул рыжий командир на пилота, - Давай, беги уже сюда! Ты, чего, вздумал там ещё всё перебирать в ящике этом, что ли?       - Да сейчас, сейчас, куда ты спешишь так, не пойму я… - огрызнулся пилот бомбовоза, который, похоже, лишь формально числился подчинённым рыжего, - Ничего без нас всё равно не начнётся. Времени ещё уйма у нас, можно и не торопиться…       - Ага, не торопиться… - буркнул инженер, - Ты вот это давай мне, настрой тут смени свой! А то эти подлюки, - он кивком указал на соседнюю машину, не удержавшись от того, чтобы презрительно плюнуть в её сторону, - снова окажутся посноровистей нас. Прибьют ещё первые этого грёбаного предателя – и нам опять никакой славы не достанется. Смотри у меня, Трунд, если такое из-за тебя случится – до смерти до самой тебе не прощу, так и знай!       А они вообще прощать умеют, интересно? Вот уж чего он никогда не слышал, так это чтоб хоть какой-нибудь захудалый гном кому-нибудь что-нибудь простил. Если уж ты дави гадость сделал – так он потом всю жизнь это помнить будет. Но, с другой стороны, поговаривают, что гномы и слово всегда держат – не в пример людям.       - Нашёл, нашёл! – радостно, словно бы они только что выполнили возложенное на них боевое задание, загремел Трунд, потрясая над головой пузатой бутылкой с мутняком, вроде того, что пили они с Фургилем, когда поминали Эмму, – Ишь, и какая зараза только его запрятала-то так… Нет, на самое дно прямо, Горк и Морк его дери! Это что ж в голове должно твориться, а? Вот руки бы поотбивал, если б узнал, кто это. Хорошо ещё, не разбилась радость наша…       - Да ты же и запихнул! – фыркнул один из гномов, разгружавших бомбовоз, самый старый из всех четверых, седой, тоже в инженерных очках, сдвинутых сейчас на лоб: по-видимому, стрелок, - Что я, не помню, что ли, в самом-то деле? Всё боялся, что долговязые из части стибрят. А они туда даже и залезть не догадались…       Фридрих с удивлением заметил, что эти гномы разговаривают на рейкшпиле так же свободно, как и на своём жутко запутанном наречии, хазалиде – причём, по-видимому, в общении друг с другом предпочитают именно его, а не исконный язык дави. Наверное, они вообще родились в Империи, а не в Серых Горах – хоть и служат Карак Зифлину. Что ни говори, а кое-кто из народа гномов вливается в мир имперцев – и прекрасно себя чувствует в нём. Надо бы у них будет спросить, откуда они родом на самом деле. Но это потом – когда всё это безумие с предателями, магией и бомбовозами закончится. Вернее, если закончится…       Увидев в руках Трунда бутылку с пойлом, разгружавшие машину дави заметно оживились: они мигом дотащили тяжеленный груз туда, где сложены были остальные бомбы, и поспешили к своему командиру, словно бы сейчас намечалось что-то очень важное, что могло заставить их прекратить работу. По пути к ним присоединился пилот, размахивавший бутылкой и удивительно быстро для гнома перебиравший своими короткими толстыми ногами.       - Без пары глотков чего-нибудь мало-мальски крепкого ни один нормальный дави ни в бомбовоз, ни в автожир не полезет, - с важным видом заявил Фрицу командир летательного аппарата, - Мы, если хочешь знать, ещё больше вашего высоты этой не любим. Но иногда приходится подниматься, ничего не поделаешь. По автожирам спецов мало – а уж по таким махинам, как наш Стриж – вообще днём с огнём не сыщешь. Так что ценят нас везде…       - Ну, хватит уже языком чесать! – оборвал его Трунд, - Давайте уже нагрузимся хорошенько – и полетим. Чего тянуть-то?       Пилот бомбовоза передал бутыль командиру – тот откупорил её и сделал пару внушительных глотков прямо из горла, опустошив её сразу примерно на треть. Инженер поморщился, шумно выдохнул и собрался было приложиться ещё, когда его одёрнул стрелок:       - Эй, слышь ты, хватит уже тебе! Ишь, без малого полбутылки в себя всосал! Нам-то оставь хоть, а…       - Тьфу на вас, - буркнул командир, отдавая бутыль седому гному, - Нате, пейте уже. Вот прямо каждую каплю они считать будут, жмотяры какие, хуже огранщиков…       - И вообще, - заметил хриплым, пропитым голосом четвёртый дави, очевидно, бомбометатель, прежде молчавший: тоже чернобородый, как пилот, но потолще, с закрученными кверху длинными усами и крючковатым носом, с каким обычно изображают гоблинов, - Раз уж долговязый с нами летит, то надо и ему чуть оставить, чтоб уж по уму было… Тебя как звать-то, солдат?       - Фриц Майер, - представился Фридрих и пожал гному руку, - Я из Грюнбурга.       - Барундин, - представился хрипатый дави, - А это Рорек, - он бесцеремонно показал пальцем на седобородого стрелка, - Брат мой старшой.       - Вот прям ты меня уже и представлять будешь, - проворчал старый дави, подавая Фрицу руку, - Вот без тебя бы я сам никак не разобрался, обязательно надо было влезть. Думаешь, что ли, Рорек совсем уж из ума на старости лет выжил? Не дождёшься, вот хрен тебе…       - Хватит вам пререкаться, - вмешался командир, - Делать больше вам нечего, что ли? Вот это, - инженер указал на стрелка, который, по-видимому, больше других спешивший покончить с формальностями и получить, наконец, свою долю пойла, торопливо кивнул и тоже пожал руку Фридриху, - это Трунд. А меня звать Снорри, - он гордо выпятил грудь и даже, как мог, подобрал свой пивной живот, который в отношении к размерам тела, наверное, вполне мог поспорить с брюхом людоеда Батыга, - Да, вот прям как короля нашего давнего. А ты что думал? Имечко самое что ни на есть подходящее, хочу сказать: тем более что на этой железяке главный завсегда я был. Я и сборкой её руководил, видел, можно сказать, как она на свет рождалась. Имею право, да…       Трунд в ответ на эти слова насмешливо хмыкнул, но инженер тотчас смерил пилота грозным взглядом – и тот обиженно замолчал. Фридрих пожал крепкую кряжистую руку Снорри. По правде говоря, он с таким количеством гномов никогда не разговаривал. То был один Фургиль, потом и он остался позади, в Грюнбурге – а теперь вот, глядишь ты, сразу четверо.       - Пей, давай, - прохрипел Барундин, отобрав, наконец, у рыжего инженера бутылку и всучив её Фрицу, - Много всё равно не выпьешь: уж я-то вас, долговязых, знаю… - прибавил он, пренебрежительно махнув рукой.       Фридрих поднёс горлышко к губам и глотнул для храбрости – осторожно, немного совсем, потому что уже знал: ему и этого с головой хватит. Гномья дрянь обожгла горло, желудок словно бы скрутило изнутри, и сам он не удержался от того, чтобы согнуться в три погибели. И как они только эту пакость пьют, интересно? И, главное, зачем? Что, простого пойла мало, что ли?       - Ну, вот, сразу вас крутить начинает, как червяков, - фыркнул Рорек, спешно, пока остальные не опомнились, вырвав у Фридриха из рук бутылку и залпом выдув, наверное, ещё около четверти. Барундин и Трунд набросились на него, наперебой крича, что ему уже хватит и что пора бы в таком почтенном возрасте, как у него, вообще-то и совесть иметь.       Внезапно до Фридриха донеслись рёв и лязг мотора вперемешку со свистом лопастей, нестерпимо громкие даже здесь. Он глянул на второй бомбовоз: тот трясся и гремел, как сумасшедший и, судя по всему, уже готовился набирать высоту. Снорри, тоже заметив, что их соперники взлетают, витиевато выругался – на этот раз на хазалиде – сплюнул на землю и заорал на своих подчинённых:       - Ну, и чего вы стоите, а? Эту несчастную бутылку домучить не можете, что ли? Вон, видите, эти гады уже взлетают! И когда они только успевают всё, хотелось бы мне знать…       - А чего они взлетают-то? – буркнул Трунд, - Ещё же рано совсем. И часы на башне не пробили, а ведь договорились, что крайний срок через час…       - Так отсюда часов твоих и не слышно, бестолочь! – прикрикнул на него Снорри, - Далеко же эта самая башня, как-никак. Ишь, всё ему слышать надо…       Он полез в карман засаленной инженерной куртки и вытащил оттуда тяжеленный и широкий бронзовый цилиндр с циферблатом, гномьи переносные часы – то самое чудо техники, которое не могла сгубить ни вода, ни чудовищной силы удары, одно из тех творений дави, о котором в Империи ходили лишь смутные и противоречивые слухи.       - Ну, точно! - прорычал командир бомбовоза, - Уж семь минут, как мы в небе должны быть. Идиоты… давайте, допивайте своё пойло – и в машину, живо!       Барундин с Трудном второпях прикончили свою гномью дрянь – и все пятеро, включая Фридриха, поспешили в машину. Фриц взобрался следом за дави по верёвочной лестнице – и влез в узкое отверстие входа. Внутри пришлось идти пригнувшись: всё-таки, бомбовоз был рассчитан на гномов, а не на людей. Здесь было до невозможного тесно и душно; отовсюду торчали какие-то трубы, вентили, рычаги и иные совсем уж странные металлические штуковины: о них Фридрих не то, что не слышал, но даже и подумать не мог, что такое вообще может существовать. Все детали покрывал толстый слой бурого масла, сильно смахивавшего на слизь от леопольдова паразита и так и норовившего пристать ко всему, к чему только можно. В передней части красовалось смотровое окно – та самая горизонтальная прорезь, что видел Фридрих, когда находился снаружи – служившее единственным источником света в этой летающей конуре. Там же находилось и массивное железное кресло пилота, прикрученное к полу бомбовоза, а непосредственно между ним и смотровым окном торчало слегка корявое колесо штурвала да ещё несколько одинаковых с виду рычагов, расположившихся под разными углами. Вдобавок ко всему, словно бы этого всего было мало, в самом центре зияла чёрная пасть колодца, некстати напомнившая Фрицу о скавенах. Вниз вела лестница – хоть и железная, но с виду довольно хлипкая.       - Там, внизу, стоит картечница, - пояснил Снорри, - И ещё за загородкой бомбы должны лежать – только мы их все выкинули. Здесь, наверху – Трунд и я, командир этой штуки. Внизу – Барундин и Рорек. Ты тоже с ними полезай. Там места много: мешать меньше будешь.       Так и получилось, что инженер с пилотом остались на верхнем ярусе – а Фриц вместе с двумя другими гномами спустились по шаткой лестнице на нижнюю. Здесь было ещё темнее: смотровая щель для стрелка, конечно, имелась, но размерами она даже в сравнении с той, верхней, похвастаться не могла. Переднюю треть отсека занимала внушительная громада картечницы, надёжно – во всяком случае, так хотелось думать Фрицу – прикреплённая к днищу. Рядом виднелись окованные железом ящики с боеприпасами, а чуть поодаль висели семь гномьих пищалей, толстые и короткие в сравнении с имперскими аркебузами. Зачем их столько много нужно, интересно знать? Что, четырёх мало, что ли? Тем более что у Снорри за спиной своё оружие висит – здоровенная такая дура, не в пример этим. Ну, да лучше уж так. Если б здесь офицеры альтдорфские хозяйничали, так давно бы не одной пищали не осталось.       Задняя часть нижней палубы воздушного судна была отгорожена массивной деревянной стенкой – по-видимому, там и хранились обычно бомбы – и потому места здесь, внизу, было, по правде сказать, немногим больше, чем наверху.       По-видимому, Снорри просто не хотел, чтобы Фриц мешал ему – потому и отправил его сюда. Ну, что же, пусть будет так. На самом-то деле он тут, если разобрался, не пойми, зачем оказался. Гномы – те так вообще не знают подоплёки всей этой истории и могут лишь гадать, с какого это перепугу им надо везти в своём летательном аппарате бестолкового солдата-пассажира. Зачем, зачем… Да он и сам этого, по правде сказать, не понимает. Просто вызвался лететь – и всё. Непонятно до конца, с какой именно целью. Ничего он там, конечно же, не изменит. Может, вообще навстречу своей смерти он летит. На самом деле он никак не ожидал, что Император согласится отпустить его. Он просто так это ляпнул, можно сказать, для того лишь, чтобы Карл Франц хоть как-то раскрыл свои намерения относительно него. А тот взял, да и согласился. Что же, неужели опять нет никакого подвоха? Неужто Император сам хотел оставить его в покое – и позволил делать то, что он захотел? Но ведь был же какой-то расчёт, в конце-то концов. Должен он быть обязательно. Без расчётов да планов большие люди ничего не делают…       Двигатель бомбовоза взревел, точно громадный раненый зверь, почему-то противно посвистывая: по-видимому, это давала о себе знать мелкая, а может, и не очень, неисправность. Машина загудела, затряслась так, что Фриц еле удержался на ногах – а затем где-то там, вверху, затрещали пропеллеры.       - Ты возьмись хоть за что-нибудь, долговязый! – крикнул ему Рорек, усевшись на металлическое сиденье рядом с картечницей, - А то нашего Стрижа сейчас так мотать будет, что может и об стену прибить, коли не ухватиться ни за что.       Фридрих послушался и схватился за какую-то железную скобу, непонятно с какой целью прикрученную к борту, сжав пальцы, как только мог, чтобы ненароком не выпустить. Бомбовоз тряхнуло из стороны в сторону, двигатель угрожающе взвыл, из какого-то клапана в задней части отсека с шипением вырвалась струя пара – но они продолжали стоять на земле.       - Слушай, а он точно взлетит? – обеспокоенно глянул Фридрих на Рорека, - А то что-то пока не особо и хочет…       - Взлетит, куда он денется… - буркнул стрелок, - Его никто не спрашивает, чего он хочет, а чего – нет. Бывало, минут по десять машина так пыхтела – и ничего, взлетала же в конце концов. Тут главное – терпение иметь.       - А ты что думал? – встрял Барундин, усевшийся прямо на пол у дверей бомбохранилища и обхвативший обеими руками толстую стальную трубу, - Это ж тебе не в танке по земле ползать, долговязый! Тут же, знаешь ли, целая наука. Кроме нас, дави, её ещё никто до сих пор не освоил.       - Молчал бы лучше, - хмыкнул его старший брат, - Целая наука, ишь… Твоя-то наука маленькая: знай себе скидывай бомбы, когда командир скажет, да заряды мне подноси новые. Из нас троих ты точно меньше всехдумаешь! А вот я, стрелок…       Бомбовоз вновь вздрогнул и затрясся ещё сильнее. Свист стал совсем уж невыносимым, борта заметно нагрелись. Машину тряхнуло – в этот раз так сильно, что Фриц чуть не выпустил из рук скобу и не полетел на пол – а затем в смотровой щели, в этой узкой полоске, пропускавшей совсем немного солнечного света, замелькали серое, бурое и небесно-голубое…        - Ну вот! – крикнул ему Рорек, - Я же говорил – полетим! И полетели. Сейчас высоту наберём – и быстренько этих засранцев догоним, которые нас опередили. Вон они, летят, ишь ты… Как у них хвостом-то машина из стороны в сторону водит – ну, кто так летает, честное слово… А вон и колдун тот золотой летит – вон, гляди, Фриц! Маску золотую на морду нацепил – а ведь всё равно наших Кователей не переплюнуть ему, хоть он усрись. Как же, держи карман шире… Гляди, гляди: вон, лошадина-то у него какая, мало того, что чёрная вся, как смоль, так ещё и с крыльями!       Фриц ухватился за другую скобу и, осторожно переставляя ноги, подошёл к смотровой щели. За столь короткое время бомбовоз успел подняться на значительную высоту: почти со всех сторон, куда ни глянь, синело чистое безоблачное небо – и лишь внизу грудой гниющего мусора развалился город, Альтдорф, столица Империи, со всеми своими трущобами, доками, базарами и правительственными зданиями. Там, внизу, мелькали крытые красной черепицей крыши бюргерских домишек, мощённые булыжником улицы, лошади, телеги, люди, похожие на муравьёв, едва различимые для того, кто смотрит отсюда, с небес. А впереди летел, громыхая и виляя вправо-влево, второй бомбовоз – и в ту же сторону держал курс огромный вороной пегас, расправивший чёрные птичьи крылья. Благородный зверь нёс на себе человека: даже отсюда видно было, как играет бликами солнце на его посохе и лучах причудливой маски. Бальтазар Гельт, Верховный Патриарх Коллегии магов, летел на бой со своим бывшим учеником, оказавшимся теперь по другую сторону баррикад. И вместе с ним летел он, Фридрих Майер – пусть бесполезный и слабый, но, всё же, воин Империи.       

***

      Фолькмар увидел их, когда звуки битвы впереди стали совсем уж яркими, характерными, невыносимыми для человеческого уха. Всё то время, пока они с Истерзанными Душами продвигались навстречу противнику, лагерь менялся. Там, далеко от места сражения, он пребывал в сонной наполовину дремоте, наполовину коме, только принимая страшную новость о нападении мидденландцев, готовясь поверить в неё и начать раздумывать, как быть дальше. Но, чем ближе к эпицентру шторма они оказывались, тем беспокойнее становились слуги, дворяне и их телохранители – и тем больше бестолковой, ненужной суеты возникало кругом. Увы, человек не может реагировать на подобные потрясения так, как следовало бы: бесстрастно и невозмутимо, подобно скале на берегу, о которую раз за разом разбиваются морские волны. Нет, ему обязательно надо суетиться, бегать, ещё, чего доброго, кричать да проклинать богов и судьбу… Правда, солдатам следует отдать должное: они отреагировать успели и сейчас даже держат оборону вместе с флагеллянтами. Хотя ситуация, нужно признать, совсем непонятная…       Мидденландцы не скрывались – собственно, поэтому-то офицер, что сообщил Фолькмару о нападении на лагерь, и назвал их сразу своим именем. Рыцари сражались под тёмно-синими знамёнами на каждом из которых красовалась оскаленная волчья морда. Под знамёнами Бориса. Кавалерия Мидденланда не успела подняться на холм – и теперь увязла в отрядах доппельзольднеров и внушительной толпе флагеллянтов. Позиция у рыцарей была невыгодная – но и дрались они, по правде говоря, с бойцами, не приспособленными к борьбе с кавалерией. Цвайхандеры мастеров меча куда эффективней против другой пехоты, нежели против конницы – а уж фанатики, несмотря на всё своё рвение, со своим примитивным импровизированным оружием не так-то и много могут противопоставить закованным в латы рыцарям. Флагеллянты дрались, словно звери, сражались, как истинные безумцы: они набрасывались на кавалеристов группами человек по пять, стаскивали рыцарей с сёдел баграми, чтобы затем добить несчастных на земле камнями и дубинами или даже бросались на лошадей, норовя зубами вцепиться в горло – но на поле боя, уже алом от пролитой крови, их трупов лежало куда больше, чем рыцарских. Возможно, он прибыл как раз вовремя… А возможно, и нет. Кто может знать?       Великий Теогонист слегка повёл посохом – и почувствовал, как силы привычно высасываются из него, уходят на сотворение заклинания – боевой молитвы, как это обычно называли воины-жрецы Зигмара – перетекая словно бы невесть куда, вырываясь из него сами собой. Да, это тебе не Ветра, с горечью подумал Фолькмар.       - Воины Рейкланда! – выкрикнул Великий Теогонист, и голос его, многократно усиленный магией, громом прокатился по атакованному лагерю, - Молотодержец смотрит на нас – и радуется за доблестных сынов своих, что отдают свои жизни во имя нашей державы и нашей веры! Ни шагу назад, дети Зигмара! Стойте же до самого конца! Не согнитесь, как не согнулись те, кто защищал Карробург! За нами правда, солдаты! За Зигмара! За Императора! За Родину!       Он стоял и кричал возвышенные слова, и держал речь об истинной вере, и правде, и бессмертии – а там, ниже по склону холма, сотни людей, обезумев от запаха крови, страха смерти и беспричинной звериной злобы, кромсали, резали, рубили, топтали друг друга во имя победы красного или синего. И не было, казалось, конца этой мерзости, и не было никого, кто в силах был остановить это. Война собирала свою чудовищную жатву – здесь, у реки Талабек, на залитом кровью склоне, и там, дальше, в низине, у кромки чародейского тумана.       Начался новый, решающий этап битвы за рейкландский лагерь. С безумным визгом и воем, выкрикивая отрывки из зигмаритских молитв, в бой вступили Истерзанные Души.       

***

       Под рёв двигателя и треск винтов бомбовоза проносился под ними лес: ельник, тёмный и недвижный в эту безветренную – по крайней мере, там, внизу – погоду. Внутри летательного аппарата дела обстояли иначе: воздух словно бы нарочно с огромной скоростью стремился к смотровой щели, задувал в отсек, холодный, неумолимый, пронизывающий до костей – и гулял потом туда-сюда, охлаждая трубы и приборы. Хорошо хоть, Барундин предусмотрительно закрыл проход на верхний ярус – а то бы ещё, чего доброго, и сквозняк у них весь бомбовоз продувал. Хотя – кто его знает, как бы ветер тогда дул… Уж точно не он, солдат Империи.       Почему-то Фрицу казалось, что всё произойдёт быстро, как в сказках. Вот взлетят они, догонят этого распроклятого Швафта – и прижучит его Гельт. А потом полетят дальше, и окажутся у поля боя, на котором Грифон и Волк рвут друг друга в клочья – а уж тогда… А тогда хрен его знает на самом деле, что будет. Но что-то ведь будет же…       Однако всё, как всегда, пошло совсем не так, как он думал. Спешить-то они, может, куда-то и спешили – вот только бомбовоз, на его взгляд, летел ну просто до жути медленно. Может, это просто ему так казалось: ведь, в конце-то концов, дави даже все бомбы выгрузили, чтоб легче машина стала. Скорей всего, эти колымаги и не могут по-другому. Во всяком случае, пегас Гельта уж точно способен быстрее лететь – но гномьи бомбовозы ему не дают как следует разогнаться. Что, неужели Верховный Патриарх сам бы с этим предателем не справился? Осторожность-то, конечно, никогда не помешает, это понятно – но ведь так этот мерзавец от них, чего доброго, и уйти может, в конце-то концов. А тогда достанется на орехи даже Императору… Нет, видать, и правда, силён этот Швафт, раз уж столько ему чести. Всё-таки, хоть он и не Гельт, но, как ни крути, учеником его был. Ещё и на грифоне верхом, вдобавок ко всему…       - Слышь, - бросил Фриц Рореку, развалившемуся, насколько это вообще было возможно, на сиденье стрелка, и от безделья выискивавшему что-то на потолке, - А вы на этой штуке своей грифонов сбивали? Ну, или, там, виверн…       - Да чего там того грифона? – пренебрежительно махнул рукой дави, - Пальнуть по нему из пары картечниц – и всё, и мокрое место останется. А ты как думал? Эти зверюги все, они только с виду такие страшные – а против техники ничего сделать не могут. Картечница – штука мощная, да… В упор она может и дракона на куски разнести. Это похлеще вашего адострела будет…       - Да не свисти ты! – фыркнул Барундин, - Вот как будто ты знаешь, как оно всё на самом деле бывает… Так и скажи прямо: нет, мол, не подбивали мы никаких таких грифонов, и виверн – тоже, и мантикор всяких там, а уж драконов – тем более.       - А тут и не надо ничего знать! – вскинулся стрелок, - Чего тут понимать-то? Как дюжина пулек какую-нибудь тварину навылет прошьёт – так и сделается из неё решето. Вот я, помню, когда артиллеристом был, так мы из пушки великанам башки их тупые проламывали. Да, вот это, я понимаю, то ещё веселье было, не то, что сейчас… Вот прям ядрами: раз, раз, одну, другую… Как приходили к Зифлину Бошкодавы – так мы, стрелки, на стенах около пушечек стоим и высматриваем этих гадов смердючих…       - Так то – ядро! – перебил его Барундин, - А тут – картечь. Где ты это видел такое, чтоб весь заряд в мясо попадал, а? Да завсегда хорошо, если половина попадёт…       - А ты, что, считал, что ли, половина там или не половина? И вообще – ты на что намекаешь? Что я, старшой брат твой – стрелять не умею?!       - Умеешь, умеешь! – примирительно затараторил Барундин, по-видимому, опасаясь, как бы Рорек сдуру не услышал в его словах какого оскорбления, - Всё ты у нас умеешь… А вот грифона с этой штуки всё равно не собьёшь! – снова заладил он своё, - Ты вообще хоть раз эту тварину видел, а? Я вот видел: его Император долговязый вёл, когда армия в Альтдорф входила. А ты в это время в своей норе сидел, мозоль на жопе насиживал, как счетовод какой – даже посмотреть не вышел. Там такая махина, знаешь… Хорошо, что с нами ещё один бомбовоз летит – и колдун этот в золотой маске.       - Нашёл, на кого надеяться! – фыркнул Рорек, - На алкашей, которые даже правильно летать не умеют, да на магика. Вся эта их хреновина с Ветрами – чухня полнейшая. Всякому известно, что Ветра – от Хаоса. И кто использует их – тот сам, стало быть, хоть немножечко, но, всё же, хаосит. А хаоситы – это, скажу я вам, та ещё дрянь. Они там все поголовно уроды, садюги да извращенцы. Вот вы думаете, чего он в маске, а? Вот то-то же. И вообще – шарлатаны они почти все, эти колдуны. А вот зато наши Кователи рун…       - Этот шарлатан, - не выдержал Фридрих, - один из самых могущественных людей в Империи. Карл Франц, похоже, очень хочет Гельта видеть своим союзником – а ведь он не дурак, уж я-то знаю… Дураки у власти долго удержаться не могут. Есть у Гельта сила – и, думаю, ещё какая.       - Не знаю я, - буркнул Рорек, - Я вот ни разу не видел, чтоб какой-нибудь ваш колдун, и правда, что-нибудь стоящее сотворил. Только и умеют, что языками чесать…       - Ты их и не видел ни одного, - Буркнул его младший брат, - вблизи-то. Ты, Фриц, меньше его слушай, - повернулся бомбометатель к Фридриху, - Он всё горазд чушь всякую нести…       - Это я-то чушь несу? – вскинулся Рорек, - Паршивец ты мелкий… Вот погоди, как прилетим обратно, так я ж из тебя…       Нечто с чудовищной силой ударило в борт бомбовоза. Металлическая обшивка отчаянно завизжала и заскрипела, машину рвануло вбок, влево – неожиданно, резко, как будто это был и не бомбовоз вовсе, а пушинка, которую крутит в потоках воздуха. Фридрих не удержался, выпустил из рук скобу и полетел к противоположному борту. Голова ударилась об одну из множества труб, в глазах потемнело, в ушах вновь встал знакомый навязчивый звон, не предвещавший ничего хорошего.       - Твою ж мать! – заорал Барундин, тоже отлетевший в дальней стене, - Да что это за хрень-то такая, а? Это ж…       Бомбовоз вновь тряхнуло. Скрежет металла снаружи усилился – и Фридрих услышал новый звук, заставивший его содрогнуться всем телом, вспомнив о битве со зверолюдами. То был громовой рык, грозный и свирепый – рёв хищника, привыкшего охотиться и убивать. Это что-то большое. Что-то очень большое. И эта дрянь на них напала…       Машина накренилась, рванулась куда-то вверх – и Рорек, прежде обеими руками державшийся за кресло стрелка, скатился вниз, к Фрицу и Барундину, отчаянно ругаясь на хазалиде.       - Великий Грунгни… - прохрипел он, когда новый страшной силы удар сотряс бомбовоз, - Что это ещё за тварь такая? И как это она так к нам подлетела незаметно? Мы так не договаривались…       Обшивка гномьей машины заскрипела и предательски прогнулась, не выдержав силы неведомого зверя. С таким успехом эта дрянь просто-напросто борт им своими когтями разорвёт. А пищали там, у другой стены, которая всё выше и выше становится, пока машина на бок заваливается. Надо бы сейчас – а то потом поздно будет… Гномы мелкие, им и до лестницы наверх не дотянуться – но он-то человек. Может, и получится – кто его знает…       Фридрих выбросил руку в надежде ухватиться за металлическую лестницу – но тут бомбовоз в очередной раз тряхнуло, и он почувствовал внезапно, что теперь они летят куда-то вниз. Куда-то совсем не туда… Падают, проще говоря.       - Да что ж он там, наверху, творит, а? – возмутился Рорек, - Вот уж и машину выровнять не может… На хрена нам такой пилот…       Бомбовоз с оглушительным лязгом и грохотом ударился брюхом о землю – так, словно снизу подлетела ещё одна неведомая тварь и треснула по нему со всей дури.Фрица бросило куда-то вверх и в сторону – и впечатало в борт бомбовоза, словно чьей-то гигантской рукой. Перед глазами заплясали оранжевые огоньки, мир вокруг завертелся в бешеном вихре, заходил ходуном, словно бы после хорошей порции гномьего пойла. Две тёплые струйки крови потекли по губе: похоже, он в очередной раз разбил нос. Бомбовоз прополз на брюхе ещё немного – и только затем, наконец, остановился, как-то странно накренившись на левый бок. Ну, всё, вот и прилетели…       Фридрих глянул в смотровую щель – и увидел, как в небе, теперь уже недостижимо высоко от них, висит, мотаясь из стороны в сторону, уцелевший бомбовоз. А неподалёку от него, совсем рядом, носились друг за другом кругами чёрный пегас Гельта и огромная массивная туша с птичьими крыльями, закрывавшая порой добрую четверть неба. Грифон, пронеслось в голове у Фрица. Началось, стало быть. Они наткнулись-таки на янтарного мага – да, именно не перехватили его, а наткнулись – вернее, Гельт-то, может, и перехватил, а вот они… А эта тварь, которая сломала их бомбовоз, тогда… в общем, какая-то дрянь, которую этот колдун призвал.       Сверху послышался лязг откидываемого люка – и в нижний отсек ввалился Снорри, весь красный от волнения и гнева и сопевший, словно разъярённый бык.       - Хрень собачья! - прорычал он, ни к кому особо не обращаясь, - Как так? Как так мы всё прозевали? Эта тварина… - он прибавил что-то замысловатое и увесистое на хазалиде, - Откуда она вообще вылезла? Всё, нет теперь машины…       Снаружи вновь послышался низкий утробный рык неведомого чудовища. Обшивка правого борта заскрипела ещё громче – и внутренняя стенка бомбовоза чуть прогнулась под натиском могучей твари. Фридрих слышал, как отвратительно заскрежетали по металлу когти – а потом чудище разочарованно рыкнуло и тяжёлой, гулкой поступью направилось в обход бомбовоза.       - Ишь ты, не может просто так нашу жестянку вскрыть своими когтями долбаными, - пропыхтел Трунд, тоже спустившийся на нижний ярус, - Ищет, где бы проще сломать…       Косматый чёрный бок чудовища показался в нижней смотровой щели – а затем Фридрих увидел и два громадных, круглых, словно блюдца, глаза. Лишённые зрачков и сиявшие слабым молочно-белым светом, они смотрели внутрь бомбовоза: так смотрит хищник, настигнувший добычу – алчно, злобно, в предвкушении скорой кровавой трапезы.       - Сейчас я тебе, гнида такая, глазик-то выбью, - прошипел Снорри, спешно снимая с плеча своё оружие, нечто вроде длинноствольного мушкета, наверняка предназначенное для стрельбы на большие расстояния.       Но тварь не стала долго задерживаться у смотровой щели: прежде, чем инженер успел выстрелить, жуткие белые глаза пропали из виду, а следом за ними скрылась и спина чудовища. Фридрих облегчённо вздохнул. В этот раз пронесло, похоже. Вот только – что дальше?..       - Берите пищали, ребята, - приказал Снорри решительным, не допускающим возражений голосом, - Эта дрянь сейчас около левого борта, у выхода. А мы ей подарочек устроим. Будет знать, сволота такая, как на чужие бомбовозы лапы свои сраные поднимать.       - Может, подождём, пока оно само не сунется? – нерешительно протянул Фриц, - А то оно, может, только того и ждёт, чтоб мы люк открыли… Повытаскивает тогда нас по одному – и всё, и поминай, как звали.       - Все вы, долговязые, одинаковые. Серливые вот прям почти как гроби, - пренебрежительно хмыкнул командир бомбовоза, - А ежели эта дрянь возьмёт, да и уйдёт на хрен – в смысле, совсем уйдёт – то что тогда? Я от этой зверюги прятаться не собираюсь. Она мой бомбовоз сломала – и теперь уже понятно, что с ней вскорости после этого случится. Я бы на её месте быстренько в воздух поднялся – и летел бы куда подальше. Потому что когда дави начинают мстить – в живых никого не остаётся.       Чудовище снаружи вновь разразилось громовым рыком – и бомбовоз сотряс ещё один удар, сильнее всех прежних.       - Похоже, эта тварина с тобой не согласится, - фыркнул Трунд, - Ишь, последнее доламывает… Может, всё-таки, попробуем отсидеться, а? Кто ж знает, может, и правда, надоест ей, да и улетит она куда подальше. Сейчас не тот случай, чтоб за ней гоняться…       - А остальные как же? – подал голос Барундин, - Вон, у них там самый что ни на есть серьёзный бой идёт. Летают как… А вторая-то машина не здорово грифона сбила, - злорадно усмехнулся он, глянув на своего старшего брата, - А я тебе говорил…       - Так они стрелять не умеют… - снова затянул было своё Рорек, но Снорри одёрнул его:       - Кончайте болтать! Пищали взяли – и за мной, наверх, живо! И ты, долговязый, - повернулся инженер к Фрицу, - тоже возьми. Тебе маленькая будет – но, кажись, тоже на что-нибудь с ней сгодишься.       Они вчетвером разобрали и зарядили оружие: пищаль, и правда, показалась Фрицу слишком уж короткой, миниатюрной какой-то по сравнению с аркебузой – но вместе с тем и куда более тяжёлой, чем пистоль: ни туда, ни сюда, в общем. А потом направились и к лестнице на верхний ярус, готовясь встретить неведомую тварь сталью и порохом.       - Вот, Фриц, на тебе ещё, - услышал он голос Рорека и обнаружил, что старый гном протягивает ему крылатый топор с короткой рукоятью и двумя широкими остро заточенными лезвиями, - У меня свой есть, на одну руку. А тебе-то, - он нервно, напряжённо засмеялся, глянув наверх, - и этот, небось, на одну руку будет.       Фридрих повесил пищаль на плечо и взял у Рорека оружие. Секира оказалась на удивление тяжёлой – такой, что и непонятно было, как её лучше держать: двумя руками или одной. Ну, гному-то точно двумя – а вот человеку, пожалуй, коротковата рукоять будет. Ну и оружие у них, у гномов: пока замахнёшься, пока ударишь, так тебя уже и самого десять раз прибить могут. Правда, дави обычно и железом обвешиваются с ног до головы – так что, чтоб прибить, надо очень постараться сначала…       Они поднялись на верхнюю палубу бомбовоза – и приблизились к люку, к единственному выходу отсюда во внешний мир. Машина то и дело принималась качаться из стороны в сторону от очередного мощного удара лапой – и им порой еле удавалось удержаться на ногах. Глянув в смотровую щель, Фриц увидел, как там, снаружи, что-то полыхнуло ярко-оранжевым цветом, и в небе на несколько секунд вспыхнула слепящая янтарная полоса, вроде следа от ракеты. Там идёт битва – а они тут сидят, словно крысы, забились в свой бомбовоз… Но ведь и шансов у них не то, чтобы и много. Раз эта тварь смогла вывести из строя бомбовоз – значит, ей и пули их наверняка покажутся в лучшем случае комариными укусами. Разве что – в рожу…       - Приготовились, - скомандовал Снорри, - Пищали нацелить на люк, быстро! Я открываю!       Фридрих спешно отставил топор в сторону и снял с плеча другое гномье оружие. Что бы там, снаружи, ни оказалось – нужно встретить его так, как подобает сыну Империи. Это ведь даже не человек, попытался он обнадёжить себя – это безголовая тварь, кровожадное чудовище, одно из тех, от которых он, солдат, и должен защищать простых людей. Вот ведь как странно получается: он пошёл в стражники Грюнбурга, чтобы защитить тех, кто ему дорог, от мерзости вроде этой – но так и не убил ни одного чудовища. Даже зверолюда того Гельмут добил – и собакоподобную тварь тоже. Ну, что ж, похоже, теперь, наконец-таки, время пришло…       Они четверо, как один, вскинули пищали – и Снорри опустил рычаг, откидывавший люк. Громада дерева и железа с грохотом упала на петлях вниз – и единственный заслон, отделявший их от чудовища, рухнул.       Они не успели отреагировать – никто и никоим образом. Фриц увидел лишь, как огромная чёрная лапа, покрытая длинной густой шерстью, с пятью загнутыми, как у кошки, когтями, метнулась к проходу – и Трунд неистово, истошно закричал, выронив пищаль и засучив ногами в воздухе. На них брызнула кровь, словно выдавливаемая из гнома-пилота, когда чудовище сжало несчастного дави корявой лапой, всё глубже и глубже вонзая в плоть свои когти. А потом показалась и морда – невероятно уродливая рожа, до жути напоминавшая исковерканное, морщинистое человеческое лицо с ввалившимся в череп носом и неестественно вывернутыми наружу губами. Чудовище обнажило два ряда корявых, гнилых зубов, заходясь в безумном, бестолковом рыке, и тряхнуло чёрной гривой, придававшей ему сходство с арабийским львом, что он некогда видел на картинке из старинной книги отца. Мантикора, пронеслось в голове у Фрица. Янтарные маги, говорят, умеют призывать мантикор…       Трунд, зажатый в лапе чудовища, уже не кричал – он визжал, как свинья, булькая и захлёбываясь кровью, попавшей в пробитые когтями лёгкие. Где-то совсем рядом оглушительно громыхнул выстрел, и всё потонуло в знакомом пороховом дыме: это Барундин спешно разрядил свою пищаль. Фридрих тоже нажал на спусковой крючок, никуда особо не целясь, в надежде на то, что пуля попадёт хоть куда-нибудь в эту гигантскую чёрную тушу. Следом за ним выстрелил и Рорек – и только Снорри всё ещё стоял, держа наготове свой длинноствольный мушкет. Он словно бы медлил, решаясь на что-то – а потом, когда пороховой дым уже понемногу начал рассеиваться, прыгнул вниз, крича что-то на языке дави: какой-то боевой клич, вероятно, ещё более древний, что Альтдорф и вся их Империя.       - Ты, что, совсем сбрендил? – не выдержал Фриц, - Она же нас точно там всех сожрёт!       - А по-другому не победишь никогда, - заговорил Рорек, подходя к выходу с верхнего яруса, - Надо сначала, чтоб немножко крыша поехала.       Братья-дави, не слушая его больше, ринулись следом за своим командиром – и он остался в бомбовозе один. Там, снаружи, Трунд уже замолчал – рычала лишь мантикора, неистово и злобно, закрывая отвратительную получеловеческую харю передними лапами, так похожими на когтистые волосатые руки. Видать, Снорри-таки умудрился ей что-нибудь сделать… Но это ненадолго, ясно дело. Скоро чудовище опомнится – и уж тогда-то…       Фридрих медленно, словно во сне, дрожащей рукой отбросил в сторону гномью пищаль и схватился за крылатый топор. Нужно выходить. Раз уж все вышли – негоже ему тут жопу греть. Он знал, на что идёт, догадывался, что впереди его ждёт смерть – так что нечего теперь прятаться. Фридрих собрал в кулак то немногое, что ещё осталось от его храбрости и решимости, которыми, впрочем, он никогда похвастаться не мог – и спрыгнул вниз.       Возможно, для гномов эта высота и была порядочной – но он даже умудрился не упасть, как мешок, а приземлиться на землю, хоть и неумело, чуть не подвернув при этом ногу. Неподалёку валялась окровавленная, оторванная по локоть рука – всё, что осталось от Трунда – а там, чуть дальше, совсем рядом с машиной, возвышалась чудовищная туша мантикоры. Уродливую голову зверя венчали причудливо искривлённые, загнутые назад рога; чёрные перепончатые крылья хлопали в воздухе. Хвост мантикоры тянулся по земле, непропорционально длинный, тоже покрытый густой шерстью, как и всё её тело – и утыканный громадными костяными шипами. Хвост – самое опасное её оружие, почему-то вспомнились Фрицу рассказы деда. Правда, от лап тоже ничего хорошего не жди, это он уже уяснил.       Мантикора взревела, вскинув уродливую голову – и Фриц увидел, что морда её как-то совсем уж непропорционально перекошена, а один глаз залит кровью. Умеет стрелять Снорри, ничего не скажешь. Глаз вроде и не выбил – но, видать, куда-то совсем рядом попал. Правда, что теперь им делать – всё равно непонятно…       Снорри, Рорек и Барундин тоже ничего не предпринимали – они лишь ходили вокруг чудовища, с подозрением поглядывая на него и не решаясь атаковать. Ну, и зачем было выходить, спрашивается? Вот же гномье упрямство, а… А ему что делать теперь? Прежде чем кто-нибудь из них подойдёт к этой твари на расстояние удара топора, она уже растопчет нахала, или нанижет на шипы, или просто порвёт передними лапами на куски. Что они там, в небе, делают, эти придурки со второго бомбовоза? Ну, Гельт-то, понятно, разбирается со Швафтом – а эти могли бы и на мантикору переключится, раз уж видят, что тут так плохи дела…       А чудовище, меж тем, не собиралось целую вечность бестолково реветь от боли и злобы. Опомнившись, наконец, после первого потрясения, мантикора собралась для прыжка – и с ужасающим рыком, от которого стыла кровь в жилах, бросилась на Снорри, причинившего ей такую боль своим диковинным оружием. Инженер неожиданно подался вперёд, кубарем подкатившись мантикоре под брюхо – и огромные когти чудовища вонзились в землю, вырывая из неё похожие на комки чёрной плоти куски. Тут же Рорек подбежал к мантикоре сбоку и обрушил топор на её покрытую длинной шерстью заднюю лапу. Тварь вновь зарычала от боли, в ярости стегнув по земле шипастым хвостом. Её окровавленная морда повернулась в сторону гнома – и снова оскалила свои гнилые почерневшие клыки.       Не помня себя, Фридрих ринулся к чудовищу как раз с другого боку – и ударил по толстенным рёбрам грудной клетки. Топор прорубил прочную шерстистую шкуру мантикоры – и скользнул по костям, даже отскочил от них, похоже, ничуть не повредив. Снорри, меж тем, обезумев от страха и жажды крови, выхватил кинжал и вонзил его в мягкое брюхо мантикоры. Чудовище, только что намеревавшееся покончить с Рореком, исторгло из груди низкий утробный рокот и внезапно отпрыгнуло назад, хлопая крыльями – так, что земля под их ногами едва заметно затряслась. Невероятно мощный поток воздуха, будто шквал в ветреную погоду, едва не сбил Фрица с ног – но он устоял, до боли в ладонях сжав гномий топор обеими руками и наклонившись вперёд. Теперь чудовище находилось перед ними троими и глядело своим единственным зрячим глазом, лишённым зрачка, казалось, сразу на каждого из них. Похоже, то первое ранение, которое нанёс ей Снорри, так и осталось самым серьёзным. А всё остальное – это так, царапины, досадные, но не более того.       Снорри, оказавшийся перед самым носом мантикоры, попытался было отбежать в сторону, передирая своими короткими гномьими ножками – но было уже поздно. Чудовище обрушило на обидчика одну из своих могучих лап и с мерзким хлюпаньем вдавило гнома в землю. Дави отчаянно завопил, беспорядочно, судорожно дёргая руками и ногами, но сделать уже ничего не мог. Мантикора обрушилась на Снорри всем своим весом, постепенно превращая инженера в кровавое месиво. Вот так она их всех, это ж ясней ясного…       Но тут сзади раздался ещё один выстрел – и пуля, просвистев в воздухе, пробила щёку мантикоры, с отвратительным звуком выбила несколько зубов и застряла в черепе. Не дожидаясь, пока зверь опомнится, Фридрих ушёл в бок, пытаясь обойти мантикору – и увидел, что на помощь им бежит, сжимая боевой топор, Барундин. Наверное, пока они пытались что-то сделать с чудовищем, бомбометатель искал пищаль Трунда, так и не выстрелившую – и вот, нашёл же…       Мантикора ударила по земле хвостом, сминая траву и выдирая верхний слой почвы. Тварь нагнула вперёд окровавленную голову и посмотрела на ещё одного, нового, противника, в отчаянной, самоубийственной атаке нёсшегося прямо на неё с топором наперевес. Чудище изготовилось к новому прыжку, намереваясь порвать в клочья самонадеянного коротышку – но застыло на месте, так и замерев недвижно, словно статуя, в позе хищника, готовящегося одним прыжком покончить с жертвой. Гулкий громовой глас, ударивший по голове, словно кузнечный молот, разнёсся над поляной. Это говорил Бальтазар: Фриц сразу узнал его голос, так походивший на лязг шестерёнок некоего неведомого механизма, куда более сложного, чем гномий бомбовоз – только теперь он был какой-то ненормально громкий, явно усиленный магией.       - Остановись! Довольно мы уже демонстрировали друг другу, что умеем, Рупрехт – а теперь пора спуститься и поговорить как цивилизованные люди, как сыны Империи, а не как варвары из Норски! Я вижу, ты силён, Рупрехт. Ты усвоил многое из того, чему мы тебя учили. Что ж, это похвально… Впрочем, я сказал лишь, что ты усвоил многое – но далеко не всё.       - Не стоит строить иллюзий, Бальтазар, - послышался с неба другой голос, грубый и решительный, - Время нашего сотрудничества истекло. Ты выбрал свой путь – гибельный путь служения тому, что уже обречено на смерть. Я понял, на чьей стороне следует играть, понял, кто на самом деле – будущее Империи. Я понял, кто поможет ей выстоять в борьбе с Хаосом . А ты – нет. Ты, Бальтазар – да и все остальные, такие же, как ты – вы цепляетесь за прошлое, надеетесь на то, что оно будет держаться так же, как держалось раньше. Но вы не понимаете, что в конце концов наступает момент, когда приходится что-то менять. Рано или поздно старый порядок погибает – и ему приходит на смену что-то новое. Сейчас – какие раз один из таких моментов. Нынешняя система изжила себя давным-давно, от её былого величия остались лишь ошмётки, которые никак не догниют – и мы все это видим. Нужно позволить северянам захватить власть – и, когда мы подавим волнения и мятежи, от которых в любом случае никуда не денемся, мы получим правительство, которое как нельзя больше подходит для борьбы с Хаосом… А борьба будет, Бальтазар. Не может быть – а именно будет. И ты знаешь это куда лучше, чем я…       Фридрих слушал, затаив дыхание – как, впрочем, и гномы – уже не обращая внимания на мантикору, недвижно возвышавшуюся над ними чёрной громадой шерсти, клыков и мышц. Казалось, всё кругом застыло на месте, слушая речи двух магов: наверняка самых могущественных из нынешних чародеев Коллегии – как будто их голоса обладали какой-то особой, гипнотической силой.       - Довольно! – прогрохотал Бальтазар Гельт, - Что бы ты ни говорил, Рупрехт, я всё равно повторю то же самое: нам нет смысла сражаться. Я – Верховный Патриарх Коллегии магов Альтдорфа, а ты – всего лишь мой бывший ученик. Я не собираюсь больше драться с тобой. Это тупиковый путь – и мы оба понимаем это.       Потрясённый Фридрих увидел, как чёрный пегас Бальтазара Гельта спикировал на землю, пронёсся по инерции длины на четыре своего тела и остановился, вперив подозрительный взгляд в зловещий тёмный силуэт грифона, парившего под облаками. Да что ж это тут творится такое, Хорн вас всех дери… Он же сейчас улетит, этот гад – и всё, и все их старания коту под хвост. Мидденландцы осадят Альтдорф – и получится, что Снорри с Трундом погибли зря. Ох уж эта их политика, ох уж эти их игры…       Но Рупрехт Швафт не улетел: теперь, когда Бальтазар отказался драться с ним, да ещё и посчитал его слишком слабым противником для Верховного Патриарха, янтарный маг не мог уже так просто покинуть поле боя. Рупрехт захватил наживку – и огромный грифон, сделав несколько кругов над поляной, шумно и совсем не так изящно, как пегас – вот прямо как мешок по сравнению с ним – опустился на землю. Карие глаза Рупрехта Швафта встретились с глазами Бальтазара, как всегда, не видимыми в пустых тёмных дырах золотой маски. Они стояли друг напротив друга, два чародея, два вершителя человеческих судеб – и было ясно, что ни один из них без боя не отступит. И Гельт, и Швафт будут стоять до конца – просто они сами, возможно, в полной мере не осознают этого.       - Чего ты хочешь от меня, Бальтазар? – рявкнул янтарный маг, натянув поводья, от чего грифон на пару секунд поднялся на задние лапы и отрывисто заклекотал, словно хищная птица, - Хочешь, чтобы я принял вашу сторону? Вашу сторону? Сторону мерзавцев, воров и убийц, к которым ты почему-то примкнул? Или ты просто считаешь, что я недостоин того, чтобы тратить на меня своё драгоценное время? Ответь мне, Бальтазар!       - Ты ошибаешься, Рупрехт, - прогудел Верховный Патриарх уже своим обычным голосом – так, словно бы они вели спокойный разговор у него в кабинете, - Моя сторона – точно такая же, как и все остальные, а в чём-то, вполне возможно, даже и намного лучше их. Ты совершаешь глупость, Рупрехт. Даже если Борису удастся взять Альтдорф – да, он намеревается сделать именно это, я прекрасно осведомлён о его планах – к лучшему это точно ничего не изменит. Возможно, северяне честнее, порядочнее и чище рейкландцев. Возможно, столетия войны с варварскими племенами научили их хоть немного ценить человеческую жизнь. Как знать, быть может, и я предпочёл бы видеть на троне Бориса, а не Карла Франца… Но ему не стать Императором. Видишь ли, мой бывший ученик, тот, кто сидит на троне – ещё далеко не правитель. Большинство курфюрстов признают Карла Франца главой Империи – но не факт, что хотя бы половина из них примкнёт к новому Императору, когда начнётся раздел власти и запахнет независимостью. Ты совершил ошибку. Грядут великие времена, Рупрехт – тяжёлые, ужасные, но от этого не менее великие. И сейчас как раз тот момент, когда нельзя ничего менять. Ведь любое изменение может повлечь за собой катастрофу, которую не способен предвидеть никто. Ты просчитался, мой ученик. Ты хотел дать знак второй мидденландской армии, чтобы она выдвинулась на Альтдорф – но теперь всё кончено. Я узнал обо всём, Рупрехт – и не допущу, чтобы план Бориса осуществился. По всем имперским законам тебе положена высшая мера наказания. Однако же… я не хочу для тебя такой судьбы. Потому-то я и вызвался перехватить тебя. Ты был одним из лучших моих учеников и более чем заслужил звание патриарха своего ордена. Я хочу дать тебе ещё один шанс.       - И какие же условия ты передо мной поставишь, Бальтазар? Переметнуться на сторону Рейкланда? Помогать вашему великому императору, который только и знает, что ходить войной на нелюдей, когда в стране творится такой бардак, и кучке бюрократов, которая называет себя советом? Если это так – что ж, значит, ты слишком плохо знаешь меня, Гельт!       - Я предлагаю тебе сдаться, - просто сказал Бальтазар, - Отдать мне посох патриарха и отправиться на бомбовозе обратно в Альтдорф. И если там ты поведаешь нам всё, что знаешь о дальнейших планах Мидденхайма – то я уж как-нибудь сумею убедить Карла Франца смягчить приговор. Ты даже останешься членом Коллегии: уж об этом я позабочусь. Тебе выдадут новый посох и присвоят ранг обычного мага – а затем отправят куда-нибудь в Новый Свет, помогать экспедиции Марка Вульфхарта исследовать люстрийские джунгли. Поверь мне, это далеко не самый худший вариант.       - И ты предлагаешь это мне, Бальтазар?! – вскричал Рупрехт Швафт, багровея о ярости, - Мне, патриарху Янтарного ордена? Ты предлагаешь мне сдаться? Нет, Гельт, ты точно ничего не знаешь обо мне. Я не стану молить о пощаде, я не стану выкручиваться – я либо одержу победу, либо погибну с честью, как подобает истинному сыну Империи. Даже если я выбрал неправильный путь – мне уже поздно отступаться от него. Хватит разговоров, Бальтазар. Давай, наконец, покончим с этим – раз и навсегда.       - Мне стыдно, Рупрехт, видит Ульрик, мне стыдно… Сколько лет я учил тебя – и почти всё впустую. Да, ты многое усвоил, многое перенял… Но самого главного я тебе дать так и не смог. Я научил тебя использовать Ветра в своих целях, научил менять мир по собственному желанию – но не научил думать… А иначе ты понял бы, как лучше всего поступить сейчас. Понял бы, как сделать так, чтобы выиграли все. Давай уже посмотрим правде в глаза, Рупрехт. Тебе не удастся одержать надо мною верх, каким бы талантливым ты ни был. А мне не удастся проиграть – потому что я не умею поддаваться. Опомнись, пока ещё не поздно. Подумай, в каком положении ты оказался. Я не хочу убивать тебя – но мне придётся сделать это, если ты откажешься сдаваться. И я сделаю.       - Я уже сказал всё, что хотел, Бальтазар, - с вызовом бросил Рупрехт Швафт, поднимая посох над головой, - Думаешь, ты настолько сильнее меня? Думаешь, у меня нет никаких шансов? Что ж, помнится, ты некогда тоже победил в поединке того, кто прежде был Верховным Патриархом. Так почему же я не могу одержать верх над тобой? Времена меняются, Бальтазар – и выигрывает всегда тот, кто понимает это!       Внезапно посох колдуна вспыхнул ослепительным оранжевым сиянием и к Бальтазару устремился янтарного цвета сгусток, словно комета, оставлявший за собой светящийся хвост. Гельт не шелохнулся – лишь что-то полупрозрачное, отдававшее слабым золотистым блеском, задрожало перед Верховным Патриархом и его пегасом. Заклинание Швафта ударилось о невидимый барьер, загудевший, словно гонг после удара по нему, и замерцавший всеми цветами радуги. Бальтазар, целый и невредимый, повёл своего крылатого вороного скакуна вперёд, прямо на янтарного мага, и Фриц увидел, как засияло золотым светом навершие его громоздкого посоха. Сзади раздался до ужаса знакомый рык: это опомнилась от странного оцепенения призванная Швафтом мантикора. Фриц обернулся: чудовищный зверь возвышался в каких-нибудь пяти метрах от него, яростно хлопая огромными крыльями и скаля кривые, загнутые назад зубы.       - Врассыпную все! – вскричал Рорек, - А то она нас всех задавит одним махом!       Они бросились в разные стороны, кто куда, надеясь каждый на то, что смерть в этот раз минует именно его. Фридрих бежал вперёд, не оглядываясь, словно какой-то лесной зверь, пытающийся унести ноги от охотников. Только бы не его, только бы не его в этот раз… Рёв мантикоры вновь разнёсся над полем боя – а вслед за тем земля под ногами затряслась от её очередного могучего прыжка. Почти одновременно Фридрих услышал ещё один звук – грохот множества выстрелов какого-то странного артиллерийского орудия, хоть и далеко не такой сильный, как от залпов кулеврин.       Сзади послышались хруст костей и знакомые уже звуки, с которыми влетают в мясо пули – а затем чудовище протяжно, надсадно взвыло. Это был вопль боли, отчаянья и злобы, вопль могучего бойца, какую-нибудь секунду назад твёрдо уверенного в своей победе и теперь пропустившего сокрушительный удар противника. Фридрих оглянулся и увидел мантикору, лежавшую в луже собственной неестественно тёмной крови и в ярости взрывавшую землю перед собой когтями могучих передних лап. Правый бок её теперь весь был изуродован, утыкан круглыми отверстиями – вроде тех, что оставляют аркебузные пули – из которых струями хлестала кровь. А в небе, совсем низко, почти касаясь брюхом макушки одинокого дерева, невесть как отбившегося от темневшего невдалеке леса, завис второй, до поры до времени не дававший о себе знать, бомбовоз. Очнулись-таки, засранцы, с облегчением подумал Фриц. Успели. Ну, почти.       Барундин размахнулся и метнул свой топор поверженной мантикоре в голову. Топор со вистом пронёсся в воздухе – и лезвие его врезалось в лобную кость чудовища, раскроив её надвое. Но мантикора, похоже, отчаянно не хотела умирать: всеми силами цеплялась она за те остатки, клочки жизни, что ещё оставались у неё. Топор застрял у чудовища в голове – но оно всё ещё было живо, хоть и обречено. Громадным хвостом мантикора хлестала по земле, и длинные костяные шипы оставляли на ней глубокие борозды. Чудовище в ярости ударило мощной уродливой лапой по застрявшему в черепе топору – но лишь переломило его древко, словно соломинку. Лезвие глубоко впилось в голову мантикоры, и теперь уже вряд ли возможно было хоть как-то его извлечь. Всё-таки, неимоверная силища у этих гномов, хоть они и коротышки. Так швырнуть, ишь…       - Оставьте вы её! – крикнул Рорек Фридриху и Барундину, бестолково пялившимся на умирающее чудовище, - Она уже нам ничего не сможет сделать. Теперь осталось только прикончить этого проклятущего Швафта с его птицей – и дело с концом.        Фридрих глянул на двух магов, сражающихся не на жизнь, а на смерть с помощью своего непонятного чародейства. Хорошо бы как-то подсобить Бальтазару, конечно – но не получится. Эти двое вновь поднялись в воздух, и теперь по ним только из пищалей и стрелять – правда, хрен попадёшь, конечно. В небе то и дело мелькали янтарные и золотые вспышки: это учитель и ученик безуспешно пытались отправить друг друга в царство Морра. Вот только бой шёл как-то совсем уж странно: Гельт сел Швафту на хвост, то и дело посылая в сторону противника всё новые и новые заряды магии, так похожие на сгустки расплавленного металла – но тот лишь уходил в сторону или выставлял призрачную преграду вроде той, которой Бальтазар отбил янтарную комету – и продолжал лететь вперёд. Пытается сбежать, что ли? Да нет уж, вряд ли, после его речей-то – да и не уйдёшь ты на грифоне от всадника на пегасе: крылатый конь куда быстрее, чем эта здоровенная туша, которая несёт на себе патриарха Янтарного ордена. Но тогда – чего он добивается?       Внезапно грифон Швафта с громким клёкотом хищной птицы спикировал вниз, и Фридрих понял, что было его целью. Второй бомбовоз, только что вступивший в схватку и теперь спешно уносившийся подальше от поля боя на перезарядку. После того залпа из картечницы гномья машина осталась полностью беззащитной – и не смогла бы ничего противопоставить грифону, даже если бы он атаковал её в лоб. А грифон налетел сверху и сбоку, точно ураган. Передние лапы зверя обхватили корпус бомбовоза, казавшегося детской игрушкой в сравнении с ездовым чудовищем Швафта, и громадный загнутый клюв с лязгом и скрежетом, слышными даже отсюда, пробил борт гномьей машины. Винты бомбовоза, всё ещё продолжавшие вращаться, резали грудь, лапы и шею грифона, оставляя на них кровавые отметины – но это лишь ещё больше разъярило чудовище, жаждавшее сейчас лишь крови тех, кто осмелился бросить вызов его наезднику. Говорят, между грифоном и его хозяином существует прочная, нерушимая связь, вспомнил Фридрих. Это не подчинение одного другому, не соглашение и даже не дружба – это скорее похоже на кровные узы, ни более, ни менее. Наездник и грифон становятся друг другу почти братьями – и дерутся как единое целое, как один боец, прекрасно осознающий, что именно ему нужно. Грифону нет дела до того, правильно поступает его всадник или нет – он будет защищать его до самого конца, до последнего вздоха, даже если придётся сразу сразиться с полчищем демонов Хаоса. Какую ненависть, должно быть, чувствует зверь к ним всем, к тем, кто стремится прикончить его названного брата. У всех своя правда, как ни крути. Может быть, и в доводах Швафта есть какое-то разумное зерно. Вот только он слишком много взял на себя, судьбы слишком многих людей рвётся он решать… Ему нужна Империя, сильная, могучая, соответствующая тем требованиям, которые он сам же и придумал. И для того, чтобы Империя стала такой, какой он хочет её видеть, должны гибнуть люди. Десятки, сотни, тысячи людей. Швафту плевать на них на всех: он уже давно списал их как «необходимые жертвы». Говно он, короче говоря. Слишком много о себе возомнил – и потому должен умереть. И умрёт. Обязательно умрёт.       Грифон Швафта неожиданно рухнул вниз с бомбовозом в когтях и впечатал несчастную машину в землю, продолжая рвать её клювом и ещё больше уродуя корпус. Вот ведь дрянь какая… Только они сравняли счёт, уложив, наконец, мантикору, как Швафт снова нанёс удар. Теперь он остался один на один с Гельтом. Ну, что ж, Бальтазар должен выдержать… вроде бы. Хотя с каждой минутой в это верится всё меньше и меньше.       - Нечего стоять без дела! – рявкнул Рорек, - Берём пищали – и перезаряжаем, быстро! Ежели они снова на земле драться будут – так самое то будет этого дрянного магика подстрелить. Он хоть и колдун, хоть у него магия эта его сраная мало что из жопы не лезет – а, поди, коли порцию свинца в рожу схлопочет, так мало не покажется. Как миленький, копыта откинет – и никто про него и не вспомнит даже потом. У долговязых память короткая – так что ничего от него не останется…       Фридрих принялся заряжать пищаль Снорри, валявшуюся неподалёку от исковерканного трупа инженера, напоминавшего какую-то мерзкую смесь мяса, крови и раздробленных костей. Воздушный бой продолжался: теперь Швафт с Гельтом поменялись местами, и грифон носился кругами за вороным пегасом, безуспешно пытаясь нагнать крылатого коня и превратить его вместе с всадником в окровавленные ошмётки. Бальтазар не отстреливался – он лишь вёл пегаса вперёд, периодически уклоняясь от атак противника. Однако посох Верховного Патриарха сиял золотым светом, ослепительным, ярким, режущим глаза – а это означало, что Гельт готовит новое заклинание, причём готовит уже очень долго. Наверняка что-нибудь убийственное: такое, что если уж попадёт, то только кучка пепла и останется – и это в самом лучшем случае.       Рупрехт Швафт, между тем, тоже бросил попытки достать Бальтазара своими янтарными кометами и сосредоточился на каком-то одном заклинании. Секунд через десять безрезультатной погони посох его вспыхнул оранжевым светом – однако поначалу ничего не изменилось. Сорвалось заклинание у него, что ли, рассеянно подумал Фридрих, прочищая ствол пищали шомполом Барундина. Вот было бы хорошо, если б его самого и прижучило. Ага, как же, дождёшься…       А потом со стороны леса послышалось хриплое, надсадное карканье множества ворон, и Фридрих увидел, как над макушками деревьев тёмным облаком поднимается стая громадных серо-чёрных птиц. Зараза, он же янтарный маг, вспомнил Фридрих. Это Гельт железо в золото превращает – а этот гад может управлять животными. Ну, спасибо, хоть не вторая мантикора.       С пронзительными, хриплыми криками вороны Швафта всей стаей налетели на чёрного пегаса, вонзая в тело крылатого коня кривые когти и клювы. Посох Бальтазара вспыхнул золотым, и птиц окатило струёй расплавленного металла. Да, похоже, Швафт вынудил-таки Гельта прервать то, особо длительное, смертоносное заклинание. Несколько ворон, исторгая из своих птичьих глоток странные, нелепые крики боли, упали вниз, под сень деревьев, изуродованные, дымящиеся – но для целой стаи эта потеря была практически незаметна. Видимо, могущество колдунов, и впрямь, сильно преувеличивают, подумал Фридрих. Чтобы сотворить какую-нибудь действительно стоящую вещь, им нужно время – а когда идёт бой, его, как известно, всегда в обрез.       Бальтазар продолжал отбиваться от наседавших на него обезумевших птиц – но толку от этого было немного. Верховному Патриарху ещё повезло, что тело его полностью было защищено плотным чёрным одеянием, и даже лицо закрывала золотая маска – а иначе, вполне возможно, не поздоровилось бы и ему. Вороны терзали клювами и когтями окровавленные бока пегаса и уже подбирались к его глазам. Швафт послал вдогонку Гельту ещё одну янтарную комету – но, по счастью, промазал и попал по своим же птицам, превратив нескольких из них в клочья мяса, пуха и перьев. Бальтазар, похоже, осознав, что дело плохо, стал снижаться – а Швафт направил грифона за ним, готовый, как только выпадет подходящий момент, упасть на крылатого скакуна Гельта сверху. Верховный Патриарх пришпорил пегаса, заставив того лететь ещё быстрее, и ему удалось-таки немного оторваться от преследовавшей его стаи. Посох Бальтазара засиял ровным золотым светом: Гельтпринялся плести новое заклинание. Похоже, это опять что-то серьёзное, что-то особенно сложное: возможно, то самое чародейство, которое удалось сорвать Швафту – ну, или что-нибудь иное в том же роде.       Янтарный маг тоже принялся творить какую-то свою очередную дрянь – но теперь он отстал от Бальтазара, и обзор ему загородила нагонявшая Верховного Патриарха стая ворон. Пегас Гельта приземлился, и маг развернул его мордой к надвигавшейся туче громадных птиц, готовясь встретить своего противника лицом к лицу. Посох Бальтазара теперь вспыхнул ещё ярче, залив, затопив золотистым светом всё вокруг, и Фридрих увидел, как совсем рядом с Верховным Патриархом заклубилось облако рыжего пламени – во всяком случае, это нечто больше всего было похоже именно на непонятную бесформенную массу, горящую нестерпимо ярким огнём. В считаные секунды очертания облака оформились – и вот рядом с Гельтом уже стоял громадный призрачный огненный пёс. Воздух вокруг призванного существа заметно дрожал от чудовищного жара, трава под его ногами на глазах чернела, а чуть дальше – сохла и жухла.       Швафт, поняв, что сейчас произойдёт, увёл грифона вбок, намереваясь, похоже, покончить с бывшим учителем одним махом, раз и навсегда. Огненный пёс гигантским скачком преодолел расстояние до стаи ворон и прошёл, пролетел сквозь неё, точно привидение, оставив от доброй трети несчастных птиц, не успевших даже осознать, что они умирают, лишь обугленные трупики, упавшие на стремительно увядавшую траву. Существо приготовилось к очередному броску, и Фриц понял, что с птицами Швафта скоро будет покончено. Остаётся сам маг – и его грифон…       Пегас Гельта успел скакнуть в сторону за какой-нибудь миг до того, как могучая не то птица, не то зверь упала камнем на то место, где он только что был. Бальтазар вновь остался в живых – и вновь стояли они со Швафтом лицом к лицу, готовясь к последнему, решающему бою.       - Огонь! – скомандовал Рорек.       Они выстрелили – все трое. Громыхнули гномьи пищали, исторгая огонь и дым – но прежде чем знакомая сизо-белая пелена окончательно отгородила их от противника, Фридрих увидел, как две пули: одна его, другая, похоже, Барундина – пробили левый бок грифона, оставляя глубокие кровоточащие раны. А ещё он увидел, как неестественно наклонился куда-то назад Рупрехт Швафт – вернее, уже не сам маг, а его безжизненное тело, венчающееся нижней половиной головы. Верхнюю часть черепа снесло подчистую, и ошмётки мозга, серовато-розовые, лежали теперь на земле, словно тушки каких-то мелких ощипанных птиц.       Бальтазар Гельт на своём пегасе застыл совсем рядом от трупа того, кто только что был его злейшим врагом, словно бы не в силах поверить в увиденное. Вороны принялись бестолково и беспорядочно метаться по воздуху, налетая друг на друга, будто бы потеряли разум после того, как вышли из-под контроля Швафта – да вполне возможно, что так оно и было.       - Вот так-то, знай наших! – торжествующе крикнул Рорек, вскинув гномью пищаль, - Я ж говорил: колдун-то он колдун, а коли пальнуть по нему как следует, то…       Но договорить он не успел. Ликовать было рано: Швафт отправился к Морру, но его грифон… Он был всё ещё жив – хоть и не видел больше смысла в своём существовании. Фридрих увидел, как орлиная голова чудовища поворачивается назад, чуть ли не в противоположную сторону, как у совы – и жёлтые птичьи глаза с изумлением – да, Фриц мог бы поклясться, что с изумлением – смотрят на бездыханный труп наездника, на его изуродованную голову, на кусочки мозга, прилипшие к одежде Швафта, к седлу и к грифоньим перьям… А потом существо издало громкий, пронзительный вопль, чем-то напоминавший человеческий плач, словно осознав, что в его жизни больше не осталось ничего. То был крик отчаянья, безысходности и какой-то тупой скорби – и не нужно было являться янтарным или нефритовым магом, чтобы понять это.       Существо перевело взгляд на своих врагов, бестолково стоявших на месте, на тех, кто убил самого верного его товарища, его названного брата – и, заклекотав, точно хищная птица, бросилось на Рорека. Как, каким таким образом грифон просёк, что именно выстрел старого гнома положил конец жизни его всадника, Фридрих так и не понял. Как-то просёк же, гад. Может, видел краем глаза, может, сообразил чего-то своими грифоньими мозгами при виде кричавшего, поднявшего пищаль над головой Рорека – неважно… Одним огромным скачком грифон пересёк расстояние до стрелков, и мощный поток воздуха от взмаха исполинского крыла ударил Фрица в лицо. Удар оказался мощным, даже слишком мощным, словно бы какой-то мерзавец изо всей силы хватил тебя одновременно по морде и под дых. Дыхание перехватило, в глазах почернело – и Фриц повалился на землю, не сумев удержать равновесие. Грифон с шумом приземлился совсем рядом, и его громадная когтистая лапа ударила по Рореку, вспарывая гному живот и ломая кости. Дави истошно, высоко заверещал – так, что это было бы даже смешно, если бы только из четырёх чудовищных разрезов на его теле не лилась кровь, а из дыры в животе не высыпались серые комки внутренностей. Обезумевший от ярости грифон придавил Рорека передней лапой и ударил его клювом в голову – так, чтобы уж наверняка. В ужасе глядя на то, как череп дави, с которым он познакомился лишь несколько часов назад, разлетается на части, взрываясь фонтаном крови и осколков костей, Фриц через силу встал на ноги и нащупал на поясе крылатый гномий топор. Что ж, если ему суждено умереть – он хотя бы встретит свою смерть достойно.       Грифон вскинул птичью голову, щёлкая окровавленным крючковатым клювом, и устремил взор на них с Барундином. Фридрих приготовился уже отпрыгнуть в сторону, предупредив бросок грифона и оставив последнего гнома на произвол судьбы – но чудовище внезапно отвернулось от них и уставилось куда-то вбок. Фридрих проследил за взглядом грифона – и понял, что тот смотрит на Гельта.       Фриц искал глазами огненного пса, ждал, когда же тот набросится на чудовище и спалит его на хрен, но призванного Бальтазаром зверя нигде видно не было. Наверное, уже остыл, разлетелся по воздуху, так же, как появился пару минут назад – ну, или что там с ним ещё могло приключиться. Перед грифоном стоял лишь чёрный пегас Гельта, могучий и гордый, несущий на своей спине Верховного Патриарха. Что-то слабо верится, чтобы Бальтазар успел сотворить хоть какое-нибудь захудалое заклинание – а если и успеет он, то всё равно такую махину вряд ли остановит. Вот так вот… Вот смеху-то будет, если их всех угробит эта тварь – уже после того, как они уложили Швафта…       Бальтазар Гельт не шевелился. Лишь посох его начал слабо, едва заметно вибрировать, то и дело вспыхивая пульсирующим голубоватым светом. Причудливые, лазурные с фиолетовым потоки не пойми чего засасывались, словно бы невидимой воронкой, в навершие жезла Верховного Патриарха: Бальтазар творил новое заклинание. Он проделывает какую-то ерундовину с Ветрами Магии, успел подумать Фриц. В себя их затягивает, что ли…       Грифон неожиданно атаковал, и когти его передней лапы вспороли бок вороному пегасу, отчаянно заржавшему от боли. Крылатый конь отпрянул в сторону, пытаясь унести прочь своего наездника, целиком сконцентрировавшегося на плетении чар – но в этот раз чудовище оказалось проворнее. Загнутый клюв грифона ударил в круп чёрного пегаса, вырвав огромный кусок окровавленной плоти. Скакун Бальтазара опрокинулся, упав на бок и придавив своим массивным телом седока. Он отчаянно лягал копытами чудовище в грудь, заходясь безумным ржанием, и пытался укусить его своими крепкими лошадиными зубами. Но грифон не обращал на это внимания – он стремился добиться одного лишь: уничтожить, порвать в клочья проклятого колдуна, одного из тех, кто так стремился убить его всадника.       Нет, Гельт не должен умереть, нельзя ему… Ну, как же так… Из-за этого своего стремления спасти жизнь бывшему ученику, из-за сострадания, замаскированного под ненависть – неужели же он отойдёт к Морру, а всякая мразь вроде какого-нибудь Таубе будет жить дальше и радоваться жизни? Да, маленькие люди, такие, как он, Фриц Майер, почти ничего не значат для Верховного Патриарха – но он достоин большего, нежели такая глупая, бессмысленная смерть. Воистину, боги отвернулись от этого распроклятого мира: чем дальше он идёт, тем больший бред кругом творится. Чем дальше, чем больше хороших – ну, или хотя бы неплохих – людей погибает, и тем больше в его жизни становится сволочей, которым не место среди живых. Но этой смерти не бывать, неожиданно для себя услышал Фридрих свой собственный внутренний голос. Ты уже изменил всё один раз – и у тебя найдутся силы, чтобы перекроить всё вновь.       Фриц крепко сжал топор обеими руками и бросился на чудовище: маленькая букашка, осмелившаяся поднять руку на громадного зверя, клоп, несущийся на разъярённого быка в надежде причинить ему хоть какой-то вред. Грифон придавил пегаса, отчаянно и безрезультатно лягавшегося, могучей передней лапой, и навис над Бальтазаром, опиравшимся на левую руку, а в правой сжимавшим поднятый вверх посох, что дрожал, вибрировал, словно живое существо, вбирая внутрь Ветра Магии. Гельт не успеет. Ничего он не успеет сделать, будь он хоть трижды Верховный Патриарх. В одиночку – нет. Но ведь он не один.       Фридрих закричал, бешено, безумно и неистово, непонятно для чего, словно какой-то сумасшедший норскийский берсерк, обкурившийся своей дряни. Почему-то с криком было не так страшно. Гномья секира обрушилась всей своей тяжестью на заднюю лапу грифона, которой чудовище могло без труда раздавить Фридриха. Лезвие с хрустом врезалось в одну из костей голени – и остановилось. Из раны хлынула кровь, и Фриц спешно выдернул топор из тела чудовища, готовясь к новой атаке. Грифон издал высокий, неимоверно громкий, похожий не то на визг, не то на вой, звук, и в ярости ударил наугад задней лапой, взрывая когтями землю. Фридрих каким-то чудом успел отпрыгнуть в сторону и вновь нанёс удар, в этот раз по пальцам. С мерзким звуком секира перерубила передние фаланги, и грифон, поплатившийся за пренебрежение вторым противником, закричал вновь. Огромная голова чудовища повернулась в сторону Фрица. Янтарные глаза грифона сияли злобой и безграничной ненавистью – совсем не как у того существа, спокойного и величавого, что вёл по мостовой Карл Франц. Чудовище медлило в нерешительности, не зная, кто для него опаснее: попавший в ловушку маг Металла или обезумевший простой солдат. Это длилось какой-то краткий миг – а потом всё, весь миркругом, залил ослепительный золотой свет, исходивший из одной точки. Нечто невидимое мощным толчком отбросило Фридриха в сторону, и он повалился на спину, не в силах пошевелиться. Грифон вскричал вновь, коротко и пронзительно – но теперь уже не от боли, а от ужаса. Свет становился всё ярче, всё белее, ослепляя, выжигая глаза. Фриц крепко, до слёз, зажмурился – но перед внутренним взором всё равно стояли невыносимо яркие жёлтые круги: так бывает, если долго смотреть на солнце… А потом всё закончилось.       Фридрих открыл глаза и увидел безоблачное голубое небо, вновь ставшее нормальным, а не золотым. Он приподнялся на руках, пытаясь вновь не упасть на спину: голова начинала кружиться при малейшем движении. Фридрих увидел, как рядом в голос рыдает над трупом старшего брата Барундин, в ярости ударяя кулаком о землю – а там, дальше… Это была какая-то непонятная, невесть откуда взявшаяся глыба – вернее, даже не глыба, а кусок железа, словно бы залитого мастером в некую совсем уж причудливую форму. Но, однако же… было в ней, в этой форме, нечто знакомое. Вот эти выпячивания – как будто четыре лапы, а сверху наплывы – это крылья. И голова с клювом тоже есть, и хвост… Не было больше грифона – была лишь эта грубая железная статуя, появившаяся здесь по воле Бальтазара Гельта. Выходит, это правда. Трансмутация, окончательная и бесповоротная. Говорят, таким же способом Бальтазар победил в поединке и прежнего Верховного Патриарха.       - Помоги мне, - прогрохотал металлический голос, и Фридрих обернулся в сторону пегаса, лежавшего на сухой жёлтой траве с ужасными рваными ранами на боку, - Дай руку, Майер.       Он подошёл к Гельту и помог магу выбраться из-под пегаса. Руки Бальтазара заметно дрожали, он еле стоял на ногах: похоже, последнее заклинание, особо мощное и долгое, отняло у него последние силы.       - Окончательная трансмутация… - прогудел Гельт, гулко и шумно вздохнув, - По-хорошему для этого куда больше времени нужно… Как и на все нормальные заклинания… А вот так вот, почти сходу… так может и мозг взорваться…       - Вон, там дерева ствол какой-то валяется, - показал Фриц, не зная, поддерживать ему Гельта, чтоб снова не завалился, или – нет, чтоб не оскорбить ненароком, - Можно туда присесть, господин Верховный Патриарх…       - Да… пожалуй… - выдавил Бальтазар, опёршись на свой причудливый посох, - Только… постой…       Он достал из недр чёрной колдовской мантии пузырёк с тёмной маслянистой жидкостью и, через силу наклонившись над пегасом, брызнул тому на чудовищные рваные раны от грифоньих когтей. Вороной скакун зафыркал и замотал головой, когда мерзко пахнущая субстанция зашипела, коснувшись голой плоти – но брыкаться не стал.       - Спокойно, Ртутник, - прогудел Бальтазар Гельт, похлопав пегаса по вздымавшемуся и опадавшему в такт дыханию боку, - Держись. Всё уже закончилось… я надеюсь. Вот, на, хлебни. Здорово он тебя подрал…       Он влил почти не сопротивлявшемуся пегасу в рот то, что ещё оставалось в склянке, а затем спрятал пустую колбу обратно в складки мантии.       - Гном, - обратился Бальтазар к Барундину, успевшему кое-как уже взять себя в руки и теперь бесцельно топтавшемуся чуть в стороне, - Подойди сюда. Я смотрю, ты один остался из команды своего бомбовоза?       - Да, - выпалил дави, уперев взгляд в землю, - именно так, господин Гельт. Больше никого в живых нет.       - Тогда пойди, найди место, куда упала вторая машина. Узнай, есть ли там кто живой и в каком состоянии их аппарат. Если будет возможность, постарайтесь починить хоть один бомбовоз: возможно, он нам ещё сегодня пригодится. Всё ясно? – гном молча кивнул, угрюмо глянув в сторону подлеска, откуда поднимался столб густого чёрного дыма, - Тогда выполняй. А мне… Мне не мешало бы отдохнуть чуть немного. Пошли, Майер, и… между прочим, спасибо тебе. Ты мне жизнь спас.       - Не стоит, право, господин Верховный Патриарх, - замялся Фриц, совершенно не зная, что в таких случаях следует говорить, - Моё дело малое, я – солдат… Мне… прикажете идти вместе с Барундином – ну, то есть с гномом – или как?       - Иди пока за мной, Майер, - ответил Бальтазар, - И да, раз уж такое дело… Когда вокруг нет бюрократов и шпионов – вот как сейчас – я тебе не Верховный Патриарх. Зови меня господин Гельт. Так короче хотя бы. Всю жизнь терпеть не мог эти формальные, вежливые обращения, особенно когда они ни к месту совсем. Никакого с них проку…       Вот это номер, ошарашенно подумал Фриц. Вот это ещё поворот, гад возьми… А, впрочем, всего лишь ещё один несчастный бред – причём, надо сказать, не такой уж и абсурдный в сравнении с тем, что творилось в подземельях Коллегии магов. Теперь Гельт, похоже, всерьёз считает, что ему можно доверять – а всё из-за того, что он набросился на грифона, как сумасшедший, и помог выиграть время. Что-то ему всё меньше и меньше всё это нравится… Чем дальше он идёт – тем сильнее впутывается куда-то… не туда. Совсем не туда. В игру, в которой не место простому воину Империи Зигмара. А, впрочем, он сам туда влез, когда решил рассказать о заговоре – так что нечего теперь ныть.       Бальтазар доковылял до ствола поваленного дерева и, ещё раз шумно вздохнув, присел на него, опёршись на посох, словно дряхлый старик.       - Ты тоже садись… Майер, - прогудел он, указав на место рядом с собой, - Отдыхать, знаешь ли, тоже иногда надо… Основную задачу мы выполнили. Швафт не сможет дать знак мидденландцам.       - Но армия Фолькмара, наверное, всё ещё сражается, - нашёл в себе силы возразить Фриц, - Мы должны быть там…       - Мы мало что сможем изменить, даже если прибудем на полчаса раньше, - Оборвал его Гельт, - И даже я. Не так уж и много битв было выиграно именно благодаря магии – во всяком случае, за последние пару веков. Я сейчас не в состоянии никуда лететь, - прогрохотал Бальтазар, и в голосе его послышалась сталь, - А Ртутник – тем более. Даже лечебное зелье не может исцелить раны мгновенно: оно лишь многократно ускоряет вполне естественные процессы да позволяет немного сжульничать – но не более того. А пока что – не будем терять зря времени. Знаешь что, Майер… Я хочу, чтобы ты рассказал мне ещё раз – во всех подробностях – о том, что произошло в подземельях. О том, как вы туда попали. У меня есть определённые предположения на этот счёт… и мне очень не хочется, чтобы они оказались правдой.       - Это очень долгая история, господин… Гельт, - неуверенно протянул Фриц, - Я и не знаю, с чего начать даже. Одно другое за собой потянуло…       - Начни… с начала, - невесело усмехнулся Гельт, - Чтобы всё было ясно.       И Фридрих начал свой рассказ. Он рассказал, как они с Леопольдом от нечего делать бродили по городу ночью – и о том, как Коха ранил скавен. Потом поведал, что произошло с рукой Льва через некоторое время, о том, что натворил Мюллер, об Ульрихе Шмидте, нефритовом маге. А потом дошёл и до того момента, когда колдун отправил их за варп-камнем, сказав, что без этого Коха не вылечить…       - Бред полнейший! - прогрохотал неожиданно Гельт, стукнув кулаком по стволу дерева, - При чём здесь варп-камень? И это сказал нефритовый маг, член Коллегии… Послушай, Майер, если я узнаю, что ты пытаешься меня надурить…       - Да ничего я не пытаюсь! – перешёл на крик Фридрих, снова начиная наглеть от страха, - Вот так вот точно он и сказал, я-то что… Он же колдун, как-никак, из Нефритового ордена: должен знать, что к чему…       - А я – Верховный Патриарх Коллегии магов! – лязгнул металлом Бальтазар, - И, хоть я и не специалист в магии Жизни, но всё равно в общих чертах представляю, что там к чему. При чём тут варп-камень, мать его… Ты уж прости меня, Майер…. Что это за заклинание лечения – лечения! – такое, что для него нужен варп-камень? Я никогда не видел подобных паразитов, но сомневаюсь, чтобы существовал такой вот метод их изгнания из организма – а тем более, в том, что его мог предложить не какой-нибудь безголовый дикарский шаман, а маг Коллегии, специалист по мутациям Хаоса. Да, существуют такие твари, которые бросаются на человека, впиваются в него и начинают сливаться с его организмом – но с помощью магии от них от всех можно избавиться довольно просто. Даже ученик, который ещё не заслужил звание нефритового мага, может попытаться вызвать некроз тканей паразита и излечить человека раз и навсегда! Этот Шмидт обманул вас всех, Майер: наверняка ему нужен был варп для каких-то своих, личных целей. А вот что у него за цели такие – это уже интересно… И почему это, хотелось бы знать, он не мог нанять бойцов получше, чтобы они добыли ему камень… Обычно маги могут себе это позволить… Ну, да ладно. Шмидта я возьму себе на заметку. Не исключено, что в ближайшем будущем к нему наведаются хексенъягеры, и будет он жить на казённые деньги. Баловство с варп-камнем до добра не доводит… Но ты продолжай, Майер, продолжай, а то я тебя перебил…       Фридрих продолжил рассказ: о поисках варп-камня, о бандитах, о том, как они попали в скавенские подземелья, о крысолюдях – умолчав лишь о странных видениях – а затем подошёл и к самому главному. Он выложил Гельту всё: то, как они наткнулись на заговорщиков, как бежали по подземелью, а за ними гнались наёмники, то, как их спасло нападение скавенов – и как он в конечном счёте оказался в лаборатории того золотого мага. Бальтазар Гельт слушал внимательно – во всяком случае, так казалось Фрицу: всё равно маска Верховного Патриарха не выдавала ровным счётом ничего – ни разу больше не перебив его. А когда Фридрих закончил, они долго ещё сидели в молчании и бездействии, недвижные, словно бы две статуи. Наконец Бальтазар Гельт заговорил – и, каким бы бесчувственным и искусственным ни казался голос Верховного Патриарха, Фриц уловил в нём… тревогу. Тревогу – и что-то ещё, будто бы этакое разочарование в том, что в который раз уже не произошло чуда – в то время как на него-то и была вся надежда.       - Всё ясно, - горестно прогрохотал Бальтазар Гельт, - Теперь всё ясно… И вместе с тем не ясно ничего. Как всегда, один вопрос порождает десяток других, новых, на которые ответов нет. Ну, во всяком случае, ясно, откуда ноги растут у этого всего.       - Что ясно, господин Верховный… то есть, господин Гельт? – спросил озадаченный Фриц, - Я… что-то такое упустил, да? Или…       - Они вели вас, - коротко ответил ему Гельт, - Всё это время вели. Другого объяснения я не вижу.       - Кто? – выдавил из себя Фридрих в ещё большем недоумении, - Я не понимаю, о чём вы говорите…       - Да скавены же, - махнул рукой Гельт, - Неужели непонятно? А, впрочем, может, это только со стороны сразу в глаза бросается, а когда сам в такую переделку попал, да ещё и не будучи магом… Да, ну и встрял же ты…       - Да я и сам вижу, что встрял, господин Гельт, - буркнул Фриц, совершенно позабыв, что разговаривает с Верховным Патриархом, - ещё бы не встрянешь тут: так в большую политику влезть, это ж надо… Вот только при чём тут скавены, не пойму я… Они все позади остались, там, внизу. А я-то туда и раньше по своей воле не полез бы – а теперь уж тем более.       - А они очень даже при чём, - возразил Гельт, - Если бы не они, то не было бы никакого перехвата. Они же… пасли там вас всех, в эти подземельях. Понимаешь, Фриц, что я имею в виду? Ты всё описываешь так, что они следили за тем, чтобы вы попали куда нужно и даже когда нужно – и смогли подслушать разговор Швафта с фон Юнгингеном.       - Нет, не может такого быть… - замотал головой Фриц, словно пытаясь отогнать каких-то ему одному видимых призраков, - Мы сами шли, никто нами не управлял. Там, знаете, сколько этих ходов было: они бы никоим образом не смогли за ними за всеми одновременно следить. У нас выбор большой был, куда идти. Ну, да, иногда в тоннелях глаза их поганые горели – туда мы не лезли, ясно дело. И ещё иногда мы шли, шли, а потом впереди эти твари показывались – тогда мы назад поворачивали и другой путь искали. Но ведь и развилок же было сколько…       А и правда, сколько? Что-то он почти и не припомнит такого, чтоб они стояли на распутье и не знали, куда идти дальше. Ну, да, иногда такое было… и после этого они не так-то редко видели глаза впереди – и поворачивали обратно, чтобы пойти по другому пути. Как тогда, с Батыгом… А обычно вообще было так: подходят они к развилке, а там в одном тоннеле скавены копошатся, другой – решёткой закрыт, и выбора-то… нет. Твою ж мать… А он у них вообще был хоть раз на самом-то деле, этот выбор? Они всё время шли по тому пути, который им казался самым безопасным. Где скавенов не было. Так неужели же… Ну, да, если крысолюди хотели, чтобы они донесли до правительства вести о заговоре, то всё становится ясно: и то, почему они не нападали, и почему вылезали ни с того ни с сего, казалось, безо всякой системы и цели, и почему атаковали наёмников Коллеги… Вот только одно неясно: зачем им всё это?       - С чего бы это скавенам помогать Альтдорфу? – выпалил Фридрих, - Что, своих забот им мало, что ли? Им вообще оно надо, как здесь, наверху, дела идут?       - И надо всё и всегда, - сказал Гельт, - Они всюду норовят влезть, всюду свои лапки крысиные всунуть… Но в одном ты прав, Майер: если они так хотели, чтобы планы Бориса сорвались – значит, это им на руку. Скавены никогда ничего просто так не делают: они ищут выгоду везде, где только можно. А ещё, хоть мы и знаем об этих тварях ничтожно мало, я, всё же, подмечу: они, судя по всему, уж очень любят запутанные, многоступенчатые планы и комбинации планов. Эти твари, насколько мне известно, многого добиваются именно посредством заговоров – и, как знать, возможно, это разоблачение – лишь часть чего-то гораздо большего. Чего-то непонятного, и потому крайне опасного. Видишь ли, то, что всё идёт так, как решили эти крысолюди, уже настораживает. Они наверняка что-то задумали – вот только что именно? Об этом даже я могу лишь гадать. Однако, то, что в подземельях вы встретились с серым провидцем, настораживает ещё больше. Если скавены задействовали своих магов – значит, на уме у них нечто серьёзное. Возможно, не всё так просто, как кажется на первый взгляд…       Фриц уже намеревался было рассказать Бальтазару о своих видениях – но в последний момент передумал. В конце концов, какое дело Верховному Патриарху до того, что за ерунду такую он увидел, когда появился скавенский чародей. Наверняка это были просто пустые, бестолковые образы: вроде как серый провидец пытался воздействовать на его мозги, и вот – всплыли эти картины, одни – понятные и знакомые, другие – не очень. Ну, и что с того, что не очень? Ничего тут такого важного нет. А может быть на самом-то деле и так, что увиденное им тогда – тоже часть плана крысолюдей, и скавены только того и ждут, чтобы он рассказал об увиденном кому-то вроде Гельта – а тот начал ломать себе голову в поисках скрытого смысла – того самого, который заложил в эти видения провидец. Фридрих и сам-то понимал, что оправдание это слабое, даже притянутое за уши в какой-то мере – но рассказывать Бальтазару ничего не хотелось. Пусть довольствуется тем, что уже знает, правда что. Ладно бы ещё, в его видениях не было Греты – но она ведь была. А значит, они уж точно вряд ли как-то связаны с политикой. Просто образы – и всё. Просто галлюцинации какие-то.       - Хотелось бы мне знать, какой из их великих кланов за этим стоит, - продолжал, между тем, рассуждать Бальтазар Гельт, - Мы знаем о них немного, но всё же… Клан Чумы в настоящее время действует в Люстрии, Риктус, по последним донесениям, совсем ослаб в борьбе с тёмными эльфами, Морс занят стравливанием друг с другом племён зеленокожих в Бесплодных Землях, а Эшин… Эшин бы всё обставил так, что мы б вообще ничего не заподозрили. Если вспомнить, что от Моулдера благодаря норскийцам и гномам Крака Дража почти ничего не осталось, то… я вижу лишь один вариант. Клан Скрайр. Икит Клешня, величайший из их инженеров колдунов. Ну, да, чем-то даже похоже на его почерк… Чего теперь ждать от него – этого я не знаю. У скавенов своя логика, отличная от человеческой – и потому как-то предсказать их действия… по меньшей мере непросто. Вдобавок ко всему, крысолюди обычно уничтожают все какие бы то ни было следы своих чёрных дел – и потому даже хексенъягеры, специалисты по борьбе с нечистью, знают о них очень мало. Я подниму на следующем собрании Совета вопрос о том, что делать со скавенами под городом, но сомневаюсь, что от этого будет хоть какой-нибудь толк. В конце концов, мы спорили на эту тему уже не раз и не два – и в результате, даже если удавалось убедить министров отправить под землю очередную экспедицию, она либо не возвращалась вовсе, либо возвращалась в виде нескольких полубезумных выживших, толку от которых было немного. По сути дела, ты, Майер – первый, кому удалось выбраться из скавенских подземелий практически невредимым и даже в здравом уме. Но ведь ты должен был выбраться, как ни крути.       - Постойте, господин Гельт, - встрепенулся Фридрих, которому в голову пришла новая преотвратная мысль, - Но ведь тогда получается, что бандиты Таубе в сговоре со скавенами. Они должны были бросить кого-то туда, вниз, чтобы крысы их потом провели по тоннелям. Вернее, не кого-то, а нас. Ведь они знали, что мы придём, они уже приготовились нас встретить. А значит – в это дело и ещё кто-то своё рыло сунул, кого я знаю. Великий Ульрик… Так, к людям Таубе нас послал Клещ… но, если верить одному его прихвостню, то других торговцев варпом, кроме них, в Альтдорфе и нет. И вообще нас к Клещу направил бандюк, которого мы случайно на улице встретили. Не могло ж быть так, чтоб ещё и он был с крысами заодно, как-никак: не всемогущие ж они, чтоб всех в трущобах завербовать… А значит, этот засранец Клещ со своей дурью тут ни при чём. И тогда… остаётся Шмидт. Да, точно. Сука такая… Он с самого начала знал, у кого весь варп в руках и куда мы в конечном счёте попадём – потому и послал нас за этой дрянью. А к нему нас направил… Карл. Да ну в жопу…       - Всё у тебя Майер, конечно, прекрасно получается, - прервал его рассуждения Гельт, - Кроме одной немаловажной детали. Зачем скавенам при всей их любви к заговорам проворачивать такую комбинацию, если можно всё сделать гораздо проще? Да треснуть кого по голове ночью на улице – и забросить в эту дырку. Главное, чтоб сознательный хоть чуть-чуть попался – и побежал куда нужно, когда увидит то, что покажут ему. Да и вообще, можно было на роль спасителя Альтдорфа одного из бандитов Таубе приспособить, раз уж крысолюди с ними заодно. Что на это скажешь, Майер?       - Значит, - прошептал Фриц едва слышно, словно бы сам боялся собственных слов, - Им было нужно, чтобы это сделал кто-то из нас. Звучит по-дурацки, конечно – но другого варианта я не вижу.       - Вот именно, - прогрохотал Гельт, - Вот только не кто-то, а вполне себе понятно, кто. Единственный, кто выбрался оттуда живым. Ты, Фриц.       - Не может быть… - пробормотал Фридрих, отпрянув от Бальтазара, слово от сумасшедшего, - Нет, это уж совсем ерунда получается! Срань какая-то… Нет, тут ошибка… При чём тут вообще я…Наверняка они там чего-то спутали, эти крысятины – ну, или бандюки… Это просто не могу быть я. Вот не могу – и всё. Какой в этом смысл? Что во мне такого особенного? И почему тогда они не убили Карла вместе с Мюллером – хотя могли? Нет, всё-таки… на самом-то деле это всё случайности. А то выводы из этого всего – какая-то чушь сплошная. Они не могли выбрать меня, нет в этом смысла…       - Но ведь всё сходится, - прогрохотал Гельт, - Они не убили этого твоего Карла, потому что он их агент. Причём наверняка довольно ценный – а иначе и его бы не было смысла в живых оставлять. Очевидно, он знал, что паразит на руке твоего друга в конце концов проявит себя – и ждал этого момента. А потом, видимо, и в подземелье помогал скавенам вас вести, куда надо.       - Да не может Карл быть скавенским агентом! – в сердцах хватил кулаком по стволу дерева Фриц, - Не может – и всё. Он вообще ногу сломал, когда падал. Если он был заодно с бандюками и крысами, то почему они хоть опустить его туда, в дырку, нормально не могли, уже после нас, без риска? Да и вообще: Карл там, внизу, ничего не решал. Только я да иногда Густав. Ну, да Густава скавены убили – что с него теперь взять… И потом, вы Карла не видели даже ни разу. Он не такой…       - Не видел, говоришь? И что? – лязгнул Бальтазар, - Я знавал людей, которые так умело маскировались, что за кого угодно могли себя выдать – а всё равно никто бы никакого подвоха не заподозрил. Тем более – простой имперский солдат.       - Ну, ладно, допустим, - махнул рукой Фридрих, - Но почему они меня не могли просто по голове огреть, раз так, да и сунуть туда? Зачем было устраивать весь этот балаган с варпом и с паразитом? Они же только лишних людей в это дело впутали!       - Думаю, они хотели, чтобы всё это выглядело именно как цепочка случайностей, между которыми нет никакой связи. Хотели, чтобы никто ничего не заподозрил. Да так бы и было, согласись – если бы этой историей не заинтересовался я. Конечно, Майер, это только мои догадки и ничего более. Не факт, что они окажутся верными, и ты можешь вообще не брать их в расчёт, если так не хочешь верить в то, что они выбрали тебя для какой-то цели, а один из твоих товарищей на самом деле и никакой не товарищ тебе, а самый настоящий засланец. Но, всё-таки, мой тебе совет: не своди глаз с этого Карла, если вдруг окажется, что он каким-то образом умудрился выжить в скавенских подземельях. Он может оказаться совсем не тем, кем ты его считаешь.       - Надо сначала в Альтдорф вернуться, - буркнул Фридрих, - И желательно не калекой.       - Всё-таки, ты собираешься драться, Фриц? – спросил Бальтазар удивлённо, - Вот уж не знаю, что ты там сможешь изменить. Одним солдатом больше в армии, одним меньше – какая разница, в самом-то деле?        - Большая, - отрезал Фридрих, - Для меня – большая. Все те, кого я знал, с кем дрался бок о бок, когда мы Грюнбург брали – они все там. Вот вы говорите: Карл, мол, засланец. Но ведь это я его бросил там, в катакомбах, а не он меня. Я бросил его – и он остался наедине с огром, с людоедом, с этой ещё ногой своей… Я его предал, господин Гельт. Ради Империи предал. И не хочу теперь предать ещё кого-нибудь – просто так уже, чтобы выжить самому. Я должен быть там, с армией Фолькмара – и я там буду. Если успею, пока они там друг друга не перебьют.       - Дело твоё, опять же… - прогрохотал Гельт, - Конечно, то, что благодаря тебе мы перехватили Швафта, куда важнее, чем твоё отсутствие там, на передовой – но если тебе так хочется взглянуть смерти в глаза ещё раз, то почему бы и нет?..       - Вы хотели спасти его, - вспомнил Фридрих диалог Бальтазара и Рупрехта, - Своего ученика. Вы, правда, думали, что он согласится на это?       - Нет, Майер, - вздохнул Верховный Патриарх, - Вернее, сначала-то я надеялся на это, думал, что он образумится… но потом, когда мы начали драться, понял, что уже боюсь такого исхода. Боюсь, что мой ученик поступит, как трус и примет капитуляцию. Да, именно как трус… Я знаю, что вы, маленькие люди, невысокого мнения о магической науке, но, поверь мне, для того, чтобы быть колдуном, требуется не меньше, а часто и куда больше храбрости, чем для того, чтобы быть солдатом. Вы смотрите в лицо смерти… а мы смотрим в бездну, которую нам никогда не суждено понять до конца. Туда, откуда вырываются Ветра Магии. В пасть Хаоса.       - А смерть – не бездна? – бросил Фридрих, сам толком не понимая, о чём спорит и зачем, - Как по мне, так самая она и есть.       - Этого я тебе сказать не могу, - отрезал Бальтазар Гельт, - Я, видишь ли, к счастью – или к сожалению – ещё ни разу не умирал. Как, впрочем, и ты – во всяком случае, я так думаю. Но всё это ерунда, Майер. Философия, возможно, хорошо для высших эльфов на их Ултуане, за кольцом гор, где давно уже ничего не происходит. А у нас тут вечная война, нам некогда. Швафт закончил свою жизнь как истинный маг Коллегии – в этом можешь не сомневаться. Он достоин того, чтобы мы похоронили его, как подобает. Много времени не займёт, не бойся, - прибавил маг, увидев выражение лица Фридриха, - Но ещё не сейчас… Я ещё чуть-чуть, самую малость, отдохну – и всё…       Бальтазар Гельт молча сидел на стволе поваленного дерева ещё какое-то время, а потом встал и уже уверенным, твёрдым шагом направился к трупу своего ученика, которому выстрел из гномьей пищали снёс пол-лица. Верховный Патриарх встал над телом Рупрехта Швафта и долго ещё смотрел себе под ноги, словно бы не в силах избавиться от внезапно нахлынувшего чувства вины.       - Наши пути разошлись, Рупрехт, - прогрохотал Бальтазар Гельт своим ровным и бесстрастным машинным голосом, который теперь уже не мог обмануть Фридриха, - Жаль, что так вышло – но мы оба сделали то, что должны были сделать. Ты был обречён с самого начала, но сражался храбро и упорно, до самого конца. У тебя была возможность спастись, но ты сделал выбор истинного сына Империи. Ты погиб в бою – но так, как и подобает магу альтдорфской Коллегии и патриарху Янтарного ордена. Покойся с миром, мой ученик.       Посох Бальтазара завибрировал и засиял знакомым золотистым светом – а потом на безжизненное тело Швафта пролился дождь расплавленного металла. Капли цвета пламени с шипением прожигали кожу, плоть и кости – и через несколько мгновений трупа уже не было видно в раскалённой добела, но постепенно остывающей луже. Однако Бальтазар не остановился. Металлический дождь продолжал идти, и вот уже Фридрих с изумлением обнаружил, что Гельт стоит над постаментом из железа, напоминающим кочку, на котором само собой собирается из капель нечто. Вот появились два холмика, вот превратились в два столба, вот слились наверху… И Фридрих понял, что это статуя. Покрытое шерстью тело, две могучих когтистых лапы – и голова с раскрытой в беззвучном рёве клыкастой пастью. Громадный, поднявшийся на дыбы медведь смотрел на них навеки застывшим взором, и металл его тела сверкал в лучах уже перевалившего через зенит солнца.       - Это будет лучшим надгробием для Рупрехта, - прогремел Бальтазар Гельт, - Кому как, а мне он всегда напоминал медведя. Такой же свирепый, бесстрашный, решительный… и упёртый, к сожалению. Научился бы ещё думать головой – так был бы ему, может, золотой памятник, и не здесь, а в Альтдорфе. А так… пусть довольствуется тем, что есть. И мозги его я собирать не буду: они теперь по всей поляне валяются. Пусть уж простит, если, и правда, есть где-то там царство Морра, куда должны попадать мы все.       - И опять без жреца, - буркнул Фридрих, вспомнив смерть Эммы, - Сколько нам ещё за эту войну предстоит увидеть таких вот похорон, когда даже служителя Морра нет, а так, несколько человек только стоят – и всё? И это ещё хорошо… А сколько вообще этого погребения так и не дождётся – и в конце концов их вороны склюют, и крысы сожрут, и псы… Сколько это будет творится, а?       - Рупрехта уже точно никто не потревожит, - заверил Фрица Бальтазар, - Это, конечно, всё очень хорошо, все эти рассуждения о том, что жрец-де даёт душе человека, которой никто никогда не видел, переместиться куда положено. Но для нас-то на самом деле всё это имеет совсем другое значение. Главное, чтобы никакой мерзавец, которому вздумается играться с некромантией, не надругался над телом, не выдернул его из земли, чтоб оно исполняло его приказы. Вот для чего, как по мне, нужен в первую очередь жрец Морра, Майер. Как видишь, у всего есть практическая, земная сторона… и это правильно. Тело моего ученика уничтожил железный дождь, и ему уже ничто не грозит. Это самая надёжная защита, которая только может быть.       - И вы всерьёз верите, - спросил Фриц, вспомнив разговор с Гельмутом, - что в Рейкланде могут объявиться те, кто поднимает трупы и заставляет их… жить по второму разу? Некроманты, вампиры…       - Не могут, - отрезал Гельт, - а объявятся. Помяни моё слово, Майер. Манфред фон Карштайн вновь попытается взять власть, когда запахнет жареным – а возможно, и не только он…       Бальтазар осёкся: к ним бежал, тяжело дыша и обливаясь потом, раскрасневшийся Барундин. Несмотря на усталость, вид у гнома был воодушевлённый – настолько, насколько это вообще возможно, когда от силы какой-нибудь час назад потерял троих товарищей, в числе которых – твой брат, сопровождавший тебя в бесчисленном множестве вылетов. А значит, дави принёс добрые вести       - Господин Гельт, - выпалил Барундин на одном дыхании, - Из второго бомбовоза все живые. Птица машину знатно покорёжила, её уже не починить – зато наша взлетит, ежели чуть подправить. Надолго или нет – это я не знаю, конечно. Но взлетит.       - Отлично, - прогудел Гельт, - Передайте остальным дави, пусть готовят бомбовоз к взлёту, - И, - прибавил он, кивком указав на Фридриха, - ты, Майер, снова летишь с ними. А теперь – бегом к машине, оба. Мне ещё надо глянуть, что там с Ртутником.       - Последний вопрос, господин Гельт, - обратился Фриц к Бальтазару, поднимаясь со ствола дерева, готовый следовать за гномом, - То, что Швафт говорил про Хаос… это правда? Или это снова то, чего мне знать не нужно?       - Боюсь, что правда, - вздохнул Гельт, - И – да, боюсь, тебе об этом знать не обязательно.       Ну, всё, теперь у него в голове вообще каша кашей… Синие, красные, малиновые, скавены, северяне – а скоро ещё и Хаос добавится. Ну и веселье, нечего сказать… И Фридрих с тяжёлым предчувствием направился следом за удаляющимся Барундином. Одно теперь ему утешение: какая бы дрянь вскорости на них не свалилась, он до этого всё равно, похоже, не доживёт.       

***

      Истерзанные Души ударили во фланг. Сотни безумцев, вооружённых чем попало, полуголые, с шипастыми масками на лицах, бросились на рыцарей, врезавшись в отряд кавалерии – и остановились. Не так-то просто было сразу сломить воинов Мидденланда, атаковавших не что-нибудь, а лагерь командования. Здесь требовалось нечто большее, недели орда фанатиков, с рёвом, визгом и улюлюканьем несущаяся в бой. Фолькмар Мрачный Лик, стоявший выше по склону холма в окружении десятка флагеллянтов, видел, как Истерзанные Души вступили в бой. В отличие от обычных фанатиков, они все были ветеранами многих и многих битв с людьми, нелюдями и чудовищами – и хотя бы приблизительно представляли себе, что нужно делать. За неимением лучшего выбора Истерзанные атаковали лошадей: всё-таки, те были защищены куда хуже, чем сами рыцари. Флагеллянты самозабвенно бросались животным под ноги, и большинство из них вскоре падали на землю с раздробленными и раскрошенными черепами. Но те немногие, кому удавалось остаться в живых, перерезали лошадям глотки и вскрывали им животы, а затем, окровавленные, опутанные кишками, всё равно погибали под копытами животных и палашами рыцарей. Но лошади падали, хоть и ценою человеческих жизней, и флагеллянты набрасывались на их хозяев, словно хищные звери, норовя порвать врагов Зигмара в клочья. С кого-то срывали шлем и разбивали голову дубинкой, кому-то втыкали лезвие ножа в сочленения доспеха, кого-то просто втаптывали в землю… Что ж, если рыцари всерьёз надеялись покончить с командованием армии – они просчитались, подумал Фолькмар. В конце концов Истерзанные возьмут своё и заставят кавалерию северян отступить. Но почему-то у него всё не шла из головы мысль, будто бы эта атака – всего лишь отвлекающий манёвр. Либо там, на передовой, творится что-то воистину ужасное, либо рыцари попросту пытаются дать возможность убраться восвояси этому мерзавцу Швафту, который уже слинял, либо и то, и другое вместе. Хотя – разницы им особой нет. Сейчас им нужно отбиться – а иначе все эти размышления вовсе потеряют смысл.       Фолькмар Мрачный Лик вскинул посох Великого Теогониста – и вновь обратился туда, вовнутрь, в самое сердце своего «Я», в поисках сил, которые были ему так нужны. Эти так называемые боевые молитвы, что являются основным оружием в арсенале воинов-жрецов Зигмара, требуют куда больше сил и умения, чем заклинания колдунов – и толку с них при этом обычно гораздо меньше. Зато они не используют Ветра Магии и этим ценны в первую очередь. И даже не столько потому, что запас Ветров имеет свойство истощаться, сколько из-за того, что Ветра исходят от Хаоса. Вроде бы прежде у них получалось использовать оружие Разрушительных Сил против них же самих, но кто его знает, как всё может обернуться в следующий раз. Так что у молитв тоже есть свои преимущества.       Фолькмар почувствовал, как силы стремительно покидают его, как он превращается в совсем уж дряхлого старикашку, неспособного даже устоять на ногах. Посох в его руках завибрировал, как всегда при сотворении чего-либо сколько-нибудь сложного – и Великий Теогонист выкрикнул несколько слов на старом имперском языке, бросив их в небо, чтоб услышал Молотодержец – хоть и понимал умом, что в этих молитвах, быть может, куда больше его участия, нежели божественного.       Посох засветился призрачным белым сиянием, и Фолькмар, уже совсем обессилевший, завершил молитву, направив её туда, в самое сердце битвы, на верных ему Истерзанных душ. Фанатики вспыхнули ослепительным белым огнём. Невесть откуда взявшиеся языки пламени опутали их, окружили каким-то божественным ореолом. Огонь плясал на одежде, коже и волосах флагеллянтов – но не в силах был причинить им вред. Безумцы не катались по земле, не пытались сбить разгоравшееся прямо на них пламя, не заходились в криках боли и ужаса. Напротив, они, казалось, ещё больше воспаряли духом, если такое вообще было возможно, в невообразимом восторге от того, что на них снизошло благословение Зигмара, их единственного бога.       Фолькмар не знал, как это действует, почему так происходит. Да он и не был уверен в том, что так уж хочет это знать. Просто он обращается неведомо куда, внутрь себя, что ли – и появляется этот огонь. Странное белое пламя, неизвестно откуда берущееся, но выручавшее его уже на один раз. Поговаривают, будто бы священный огонь сжигает лишь грешников и не трогает праведников – но он-то знает, что это не так. Он сам выбирает, кто – грешник, а кто – праведник, сам указывает огню, кого щадить, а кого сжирать вместе с костями. На то он и Великий Теогонист, в конце концов. Вот и сейчас: пламя ничего не сделает флагеллянтам, потому что он так ему приказал, он дал знать, что фанатики – не враги им. А вот рыцарям Мидденланда сейчас придётся очень несладко. Вернее, уже пришлось.       Ликующие, вконец обезумевшие флагеллянты бросали оружие и, выкрикивая молитвы Молотодержцу, в каком-то экстазе кидались на рыцарей, окружённые языками белого пламени. Кого-то рубили на куски ещё на подходе – но многим безумцам удавалась коснуться противников, и тогда огонь с ненормальной невесть откуда взявшейся прытью перекидывался на рыцарей и на их облачённых в тяжёлую броню скакунов. Кони в ужасе шарахались от пламени и несли своих седоков прочь от места битвы – а те, что уже были охвачены огнём, сбрасывали с себя рыцарей и принимались с диким ржанием метаться из стороны в сторону в безнадёжной попытке спасти свою жизнь. В считанные мгновения отряд кавалерии превратился в беспорядочное сборище людей и коней, кричавших и ржавших на все лады, бегущих прочь от этого ужаса, пытавшихся сбить колдовское пламя, пожиравшее их плоть.       Здесь, похоже, всё, подумал Фолькмар. Дальше флагеллянты вместе с мастерами меча разберутся и сами – а ему неплохо бы было хоть разузнать, как обстоят дела у основной части армии. Почему-то он уже не сомневался, что эти рыцари – лишь начало, лишь досадный отвлекающий фактор, призванный отвести их внимание от других, куда более важных вещей, что творятся непосредственно на линии фронта. Туман приближается, если он уже не поглотил два других холма. А в тумане этом, очевидно, прячутся мидденландцы. Интересно, сколько их там всего, этих северных волков, подчинённых Бориса Хитрого, отправленных им в безумную и бессмысленную кампанию против Рейкланда? Адострелы способны отправить к Морру многих из них, но всему есть предел, и даже их мощи. Остаётся лишь надеяться на то, что они справятся… а офицеры в кои то веки догадаются сами, что нужно делать, и отведут авангард на возвышенности – туда, где при нормальном раскладе можно продержаться довольно долго. А иначе – быть беде.       

***

      Цвайхандер со знакомым хлюпающим звуком прорезал человеческую плоть и вышел у синего из спины. Захлёбываясь кровью, обезумевший от боли противник выронил копьё и схватился руками за лезвие двуручного меча, словно бы в попытке забрать чудовищное оружие себе. Гельмут с силой рванул цвайхандер назад, на себя, срезав синему несколько пальцев, и всё ещё дёргавшееся в агонии тело несчастного упало на втоптанную в землю траву. Гельмут развернулся вполоборота и быстрым, отработанным за много лет военной службы движением крутнув двуручный меч, снёс голову ещё одному копейщику раскольников. Голова покатилась по земле, заставив боязливо попятиться назад нескольких бойцов – и красных, и синих – а Гельмут уже осматривался в поисках очередного возможного противника, что будет иметь глупость подобраться к нему на расстояние удара цвайхандера.       На самом деле Гельмут не вполне представлял себе суть плана, замысла синих. Ясно, что раскольники каким-то образом узнали о подготовленной специально для них засаде. Изначально рейкландцы должны были вообще атаковать синих во фланг. Но те невероятно быстро успели развернуться и перейти в наступление, пока левый фланг терроризировали скрывавшиеся в тумане налётчики. И это было странно: правительственные войска слишком уж превосходили корпус раскольников численно, чтобы такой шаг мог представляться хоть сколько-нибудь разумным. На месте тех, кто командовал синими, он, узнав о ловушке неприятеля, принялся бы спешно отводить армию, вести бойцов прочь от засады – и, вполне возможно, у них бы получилось. А эти атаковали – значит, либо у них совсем с мозгами плохо, либо где-то рядом есть те, кто готов вступится за них – и, кто знает, возможно, уже вступился. Видать, где-то всё-таки просчиталась верхушка. Что-то не так у них пошло. Ну, что ж, ему не привыкать. Сколько он помнит себя солдатом Империи, всё время что-то шло не по плану. То союзник ударит не туда, куда надо, то отряды прибудут не вовремя, то боеприпасов у стрелков не окажется – интересно, почему? – то вообще выйдет так, что противник с другой стороны наступает. Помнится, во время экспедиции туда, вниз, под город, они так и вовсе наткнулись на какие-то никому не известные скорострельные орудия тамошних зеленоглазых тварей – и даже охотник на ведьм, и тот не знал, что бы это такое могло быть и как ему противостоять.       Ещё один копейщик приблизился к нему, прикрываясь башенным щитом, и неумело ударил, целясь в грудь. Гельмут отвёл копьё в сторону, отпихнув его лезвием цвайхандера – и в тот же миг, сделав рывок вперёд, ударил по незащищённой правой руке. Солдат раскольников неистово, хрипло взвыл и бестолково уставился на короткий уродливый обрубок, болтавшийся вместо руки, из которого хлестала яркая алая кровь. Раньше он не смог бы так просто расправиться с воином, вооружённым копьём и щитом: всё-таки, у того было и оружие, позволявшее держать врага на расстоянии, и громада деревяшек, надёжно защищавшая от неприятельских ударов. Но тогда он не был настолько опытным, как теперь. Все эти его движения уже настолько точны, привычны, столько раз отработаны, что бой из чего-то жуткого начинает превращаться в рутину. Им противостоят новобранцы, многие из которых и оружие-то в руки взяли в первый раз в жизни. Здесь им делать нечего. По сути, в ближнем бою с ним может поспорить только либо другой доппельзольднер, либо рыцарь – но и того, и другого, ещё найти надо на свою голову. Пока что ни одного мастера меча в рядах синих не видно – а жаль, он не прочь был бы испытать удачу в поединке с равным себе. Кажись, и Морр бы прибрал его к рукам, может быть… Боится его смерть, что ли? Глупость, конечно – ну, да почему ещё она вечно норовит бежать от него прочь, как только он готовится выйти ей навстречу? Кому расскажешь про такую живучесть – в жизни не поверят. Сколько рядом с ним людей погибло – а ему-то самому хоть бы хны. Не ульриканский же медальон, в самом деле, тому виной… Хотя – может, в следующий раз снять его? Хоть посмотреть, что из этого выйдет, в конце концов. Теперь-то он знает, что помощи от богов не дождёшься, когда она действительно нужна. Но, может, когда ничего не ждёшь, Волк нет-нет, да и вмешается? Ну, да это уж никак не проверишь…       Где-то сзади послышался шум, так напоминавший череду беспорядочных аркебузных выстрелов: это начали свою страшную работу адострелы. С холмов местность простреливалась отлично – и для многих синих это обстоятельство стало роковым. Враги падали на землю, пробитые тяжёлыми, какой-то особой формы пулями насквозь, истошно крича, наваливаясь друг на друга в неразберихе, метались по полю, сбивая с ног и затаптывая насмерть своих товарищей по оружию. Могли бы и раньше пальнуть, в самом-то деле, подумал Гельмут. Им бы меньше работы было. И меньше рейкландцев бы погибло, быть может. А вообще – и так сойдёт.       Адострелы вновь дали залп: это артиллеристы задействовали новые блоки по три ствола каждый. Теперь синие уже не пытались атаковать: окровавленные, грязные, смертельно испуганные, они сбились в беспорядочную кучу, лишь кое-где ощерившуюся древками копий и алебард, и начали пятиться назад, медленно, неловко и неуверенно, спотыкаясь о трупы, падая на землю и рискуя разделить судьбу своих растоптанных сослуживцев. Иные, наиболее умные или трусливые, уже бежали сломя голову назад, к подступавшему теперь уже по всему фронту туману – но большинству, судя по всему, недостаточно было того, чего они уже натерпелись. Они в страхе пятились прочь от неприятеля, от его ужасных орудий убийства – и ждали чего-то ещё, чего-то финального, завершающего, какого-то последнего штриха, который позволил бы им с чистой совестью обратиться в бегство и говорить потом, если повезёт остаться в живых: «Ну, мы сделали всё, что могли – просто враг оказался слишком силён».       И этот завершающий удар не заставил себя долго ждать. Адострелы дали третий, последний, залп, перед тем как уйти на перезарядку. Толпа, в которую сбились синие, распалась, развалилась на части, и солдаты, те, кому повезло остаться в живых и даже сохранить способность двигаться, бросились кто куда, в разные стороны, только бы подальше от орудий, которые умели лишь одно: нести смерть. Лишь несколько синих с пеной у рта и с безумными глазами бросились в противоположную сторону, прямо на их отряд, стоявший перед возвышенностью – но их встретили огнём из аркебуз и выстрелами из арбалетов: пусть не стройным залпом, но уже чем-то куда более ровным и упорядоченным, нежели прежде. До их подразделения не добежал ни один: все валились на землю с кровавыми дырами от пуль и пробившими плоть болтами, как правило, ещё живые – но уже обречённые на смерть. Вот это ему не нравилось никогда. Если бы умирать сразу, мгновенно, то это было бы просто прекрасно – а тут ведь ещё валяться несколько часов в луже собственной крови и мочи, в надежде на то, что найдётся какой-нибудь ненормально добрый человек и добьёт-таки тебя, наконец. Пожалуй, это то единственное, чего он боится в смерти. Как-то так повелось, что быстрой она обычно не бывает.       Гельмут вспомнил тех, кого так хорошо знал прежде, с кем жил, радовался, спорил, дрался вместе, всех тех, кто был ему дорог когда-то – но канул в небытие, во мрак, откуда никто никогда не возвращался. Он всё ещё помнит их, но втайне боится забыть, боится потерять то, что, кажется, потерять невозможно. Впрочем, это всего лишь кажется. За свою не такую уж и короткую жизнь он видел, как люди умудрялись терять даже самое важное, самое святое, то, что и делало их людьми. Он-то не понаслышке знает, насколько труднее всех этих убийств, побед и всего прочего в этом духе даётся придавить ту мразь, что сидит внутри тебя – сидит и ждёт, когда можно будет свой нос высунуть.       Отец, мать… Где вы теперь? Лежите в земле близ того пепелища, что осталось от родного дома. Командир их прежний, как его там, он уже и не помнит даже… От него вообще ничего толкового не осталось: клочки мяса только, которые потом собаки и вороны растащили, наверное. Все остальные… Те, кого он уже начинает забывать… Куда податься, у кого теперь испросить совета? Все умерли. Одна только Софи осталась. Может, потому он и продолжает цепляться за неё? Она – единственное, что связывает его с прошлым, единственное, что ещё осталось у него. И вовсе ничего такого большего тут нет, в этом всё и дело. Если эта последняя ниточка вдруг порвётся – что тогда будет способно удержать его от безумия, от жажды насилия, от пьянства, от желания со всем этим покончить раз и навсегда? Он всегда считал, что человека определяет его прошлое: он совершает тот или иной поступок, потому что за плечами у него уже что-то есть, нечто, на что можно опереться, от чего можно оттолкнуться. А если он растеряет своё прошлое, если не останется ничего совсем – кем он тогда станет, в кого тогда превратится? Фриц, Леопольд – их, может, впереди и ждёт ещё нечто значительное и важное, нечто новое, иное. А вот его – нет. Он уже слишком глубоко тут застрял и теперь не выберется никак.       Из задумчивости Гельмута вывел топот копыт. Он вновь доносился из тумана: сперва едва заметный, но постепенно всё усиливавшийся и усиливавшийся по мере того, как странная дымка приближалась к ним. Что это, синие хотят использовать тяжёлую кавалерию? Вот так вот, в лоб, на адострелы и на отряд копейщиков? Нет, ну это уж точно чистой воды безумие. Это чушь какая-то, в самом деле. Самоубийство… как и вся эта их война.        Туман поглотил их совсем незаметно, медленно так, украдкой подползши в первым рядам – и потихоньку, как-то нерешительно продвигаясь дальше. Гельмут обнаружил, что он какой-то неожиданно, ненормально густой, как будто капельки молока в воздухе. И видно в нём паршиво совсем: арбалетчики с аркебузирами уже не постреляют. А впереди что-то движется, что-то тёмное такое. И топот копыт – он всё ближе, ближе… Да, от такой дряни иные могут и в штаны наложить – ну, да ему-то что… В чём-то это даже интересно: густой туман сродни кромешной мгле, где и не различить-то толком ничего – и неприятельская кавалерия в этом тумане. Что ни говори, а тут синие хорошо всё рассчитали. Он мог бы поспорить, что многие сразу назад, к адострелам рванут, как только в тумане рыцари покажутся – и плевать им уже будет на то, что они сами с копьями, вроде как. Туман-то этот неспроста, это уже понятно. Ну, что же, он подождёт…