Machinery of the past (Механизм прошлого)

Лежу в траве и смотрю в далёкую синюю высь. Мои ноги снова босы, их не сковывает скорлупа узких туфель. Тело укутано лёгкой тканью робы, расшитой зеленью нитей. Родное небо T’Khut нисколько не похоже на оранжевую хмарь Цефеи. Надо мной, в светлой прозрачности, танцуют Natara и Akraana. Суровый Khosaar, как и прежде, наблюдает за ними. Haurok летают в необозримой вышине. На своих крыльях они несут золотые облака. Трава надо мной, звеня каплями росы, поёт свою песню. Снизу она кажется мне густыми джунглями. — As-sa-sha Su rah-laun varu, — шепчут листья деревьев. — S’ch-n-ch-n-cha, — плачут птицы. С каждым взмахом их крыльев они уносятся всё дальше и дальше. Поворачиваю голову и вижу ko-mekh. Она стоит подле меня. Она, совсем как во времена моего ученичества, укоризненно качает головой. — Sa-fu… Поднимаюсь, и ko-mekh протягивает ко мне руку. Она смотрит мне в глаза, и я цепенею. Миг, и передо мной стоит не прекрасная женщина, но седая старуха. Из её глаз на меня смотрит воплощённая нежность. Трава и деревья вокруг начинают жухнуть и вянуть. Горы в отдалении трясутся и осыпаются гнилостной пылью. Я лежу в этом прахе, в своих алых одеждах, традиционном платье супруга Правителя на Цефее. Поднимаю руки. Рукава запятнаны кровью. Густой… изумрудной… моей… С криком я просыпаюсь. Я ещё чувствую, как тонкие иглы травинок нежно гладят кончики пальцев моих ног, чтобы миг спустя впиться острыми лезвиями. Близится рассвет, и с ним новый день. Правая сторона кровати снова пуста и прохладна. Цеден встал несколько часов назад и теперь, наверное, занят делами. Качаю головой. Я ведь предлагал ему, давай помогу? Но он не хочет, чтобы на мои плечи ложились заботы. Вздыхаю. Как ему объяснить, что я уже вполне способен вникать в дела и быть ему поддержкой и опорой? Вот уже 5 лет он правит на Цефее, но выглядит всё так же молодо. А ведь, когда мы впервые встретились, он уже считался зрелым мужем. Ему было тридцать. Должен был как раз через эти пять лет начать постепенно седеть, но ни единого признака старения никто до сих пор найти у него не мог. Первые годы это всех изумляло, и то и дело приходилось пояснять, что я тому причиной, что пара Rihannsu живёт столько, сколько и мы. Потом интерес поутих. Или… напротив, возрос…? Во время поездок по улицам Ёлафир я стал часто видеть сородичей. Увы, так ни разу и не получилось подойти и поговорить с ними. Цэш, начальник стражи и друг детства Цедена, неустанно следил, чтобы я не нарушал неписанных правил поведения. Я — adun Правителя, и по положению выше тех, с кем связали свои жизни сородичи. Моё присутствие в их доме может повлечь ненужные волнения и вопросы. Нет, всё же странна Цефея. Здешнее общество опутано, словно тиной, множеством правил и условностей: как и что говорить, что и в какой день одевать, что есть, как пить, как ходить и смотреть, чтобы никого не обидеть. С одной стороны, лично мне это неприятно. С другой, я вынужден признать необходимость подобного. Цефеане произошли от хищников ещё боле непримиримых, чем Rihannsu, и их реакции и рефлексы схожи. Войны на Цефее начинались порой с двух-трёх неосторожных слов, вот общество, радея за выживание, и поставило себя в жёсткие рамки регламентов. А ведь, если вдуматься, мы, Rihannsu, такие же… Значит ли это, что и нам придётся когда-нибудь тоже сковать себе цепи? Не думаю… Всё же мы слишком разные. 5 лет, срок немалый для цефеан, но смехотворный для нас. Там, где народ Цефеи живёт стремительно, мы не меняемся десятилетиями. Все эти годы, что я подле Цедена, я каждый день узнаю что-то новое и с каждым днём хочу знать всё больше. Палеонтология, эмбриология, биогеография, физика, математика, логика… Огромный невероятный мир. И как же благодарен я своим предкам за то, что у нашего вида абсолютная память. Да, поначалу было не просто трудно, но неимоверно сложно. Долгие дни я проводил в библиотеке, постигая то, что любой цефеанец знает с детства. Потом уже, когда мой интерес из практического перерос в академический, я начал понимать, как же тяжело и смешно Цедену было говорить со мной в самом начале нашего пути. И что он тогда во мне, дикаре, нашёл? Но ведь нашёл же что-то и выбрал меня из многих существ вселенной… В тот день, когда понял, я поклялся себе, что буду соответствовать… И соответствовать пришлось даже несмотря на боль.

`````````````

— Ты должен понять, это и мне совсем не нравится, но… Цеден мрачен и вот уже минут тридцать не решается о чём-то мне сказать. Связь изливает на меня прямо-таки вёдра любви и, почему-то, ревности. — Успокойся, ashaya, — чуть ни силой заставляю его сесть, что он делает с большой неохотой. — И расскажи. Стою рядом с ним, а adun обхватывает меня за пояс своими большими руками и утыкается лицом мне в живот. Рассеянно перебираю жёсткие волосы и обвожу пальцами основание рога; чешуя кожи даже мне кажется горячей. — Совет, — наконец вздыхает он, — поставил мне ультиматум. У правителя должны быть дети. Первые секунды я не нахожу слов, а потом у меня начинают подкашиваться ноги. В груди поднимается волна ярости: мой! Как они смеют?! — Да послушай же! Я бегал от этого годами… Это просто неприлично. Могут возникнуть вопросы и сомнения во мне… Из горла моего вырывается глухой рык. — Ч-ш-то?! — голос мой срывается на клокочущий свист; а Цеден только сильнее сжимает меня в объятиях, не давая двинуться. — Да, мне придётся уделить своё… внимание… выбранной Советом деве, но… Меня как ледяной водой окатывает. Это что же? Он разлюбил? Так разве бывает? Цеден, кажется, говорит ещё что-то, но потом, заметив, что я не слышу, подскакивает и с тревогой заглядывает мне в лицо. Силюсь ответить, да не выходит, и он несильно встряхивает меня за плечи. — …Сунвар! Послушай же! Советники по-своему правы! — он почти кричит. — Цефее… мне нужен наследник. Я… хочу детей, но на ту, кто выносит мне сына, мне плевать! Люблю я тебя. Слышишь?! Спокойствие снисходит на меня также внезапно, как несколько секунд назад ярость. Цеден хочет детей? В этом я могу его понять, но ревность… И все же, разве я имею право отказывать в таком adun? А как бы ни было горько, приходится признать, что нет, не имею. Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с наполненными тревогой фиолетово-чёрными глазами. В них нежность мешается с болью; узы умоляюще плачут, заставляя меня дрожать от интенсивности, изливаемой на мою бедную голову любви. Цеден хочет иметь сына… Наследника… Того, кому в далёком будущем достанется всё то, что мы взращиваем сейчас… Снова и снова перекатываю эту мысль, привыкая к ней. Мысль кажется… правильной, органичной… В самом деле, почему я вдруг так бурно отреагировал? Ведь ничего плохого в том нет… Наверное… Я… Я переживу. Ради него смирюсь с тем, что мой adun прикоснётся к другому… к другой. Ведь я же его так люблю… А то, о чём он просит — сущий пустяк…

`````````````

Спустя год сон повторяется снова, и теперь от него уже не отмахнуться. Мать в этом сне… Я отчётливо понимаю, что она прощалась, уходя от меня в наполненное счастьем Ничто, где резвятся ласковые бессмертные духи. Поспешно привожу себя в порядок и спешу по коридорам и залам туда, где явственно ощущается присутствие мужа. Мне совестно, что придётся обременить adun моей проблемой, но я должен понять, что случилось дома. Почему ko-mekh не стало? — …нестабильно… может в любой момент… — Тогда заберите… и дело с концом. — Они не… так просто… — И что? Сотней больше, сотней меньше… Удивлённо прислушиваюсь к разговорам, доносящимся из помещения, но почти сразу одёргиваю себя. Не моё дело, что там муж обсуждает. У нас уговор — я не лезу в политику. На моих плечах культура — музеи и театры, парки и заповедники. Остальным занимается сам Цеден. — Да? — из кабинета раздаётся весьма недовольный голос мужа в ответ на мой стук. Прислушиваюсь к связи — тишь и спокойствие. Странно, неужели показательно ругает кого-то? Стучу в дверь кабинета. Навстречу мне выходят советники и ещё Цорн, сменивший недавно почившего Цэша на его посту. Цеден поднимается с высоко стула, когда я приближаюсь. Он хмурится, стоит мне рассказать про сон, и просит подождать. Вокруг Цефеи сейчас шторм, корабль может рухнуть, даже не улетев далеко. Да и сам путь сквозь парсеки необитаемого пространства опасен, и мало ли что может со мной случиться. Ему даже думать о таком страшно. Кроме того, Цорн совсем недавно был на моей родине и даже привёз мне оттуда множество сувениров. Неужели этого недостаточно, чтобы успокоить мои сомнения? Вздыхаю. — Цеден, я понимаю, веришь? Но вот здесь, — беру его руку и прикладываю туда, где под кожей, в рёберной клетке, бьётся сердце, — здесь неспокойно. Что-то случилось, и я должен знать, что. Цеден несколько минут раздумывает. С замиранием сердца жду его решения. — Я понимаю, — наконец говорит он. — Умом понимаю, но вот так просто отпустить тебя в одиночку не могу. — Разве Цорн не… — В бездну Цорна! — возмущается он. — Мне уже кажется, что с ним ты проводишь времени больше, чем со мной! Смеюсь. Боги, так это банальная ревность? Adun, опомнись, я весь твой! Цедену, однако, совсем не смешно. Он хмурится и сопит, как маленький недовольный ребёнок. Касаюсь уз, стремясь дать ему ощутить всю силу своих чувств. Он закрывает глаза, ловя отголоски моих эмоций. — Сунвар, — наконец сдаётся он. — Послушай… На орбите шторм. Он продлится ещё три дня. Дай мне это время. Я завершу дела впрок. Мы вместе слетаем на твою планету, и ты убедишься, что там всё в порядке, хорошо? На душе становится легко и тепло. Согласно киваю. Да, сердце всё ещё гложут дурные предчувствия, но три дня… Срок такой смехотворно-малый…

`````````````

В том, что с T’Khut большая беда, я понимаю ещё на подлёте. Цеден ловит моё настроение и спешит подогнать своих техников, а те, в свою очередь, заставляют корабль ускориться. Даже несмотря на это, мы всё равно опаздываем. Когда в иллюминаторе я, наконец, могу разглядеть свой дом, мне хочется протереть глаза. T’Khut совсем перестала быть на себя похожа. Меня не было всего-то 7 лет! Даже одно поколение ещё не успело смениться, но вместо зелёных лесов мои глаза различают внизу только огни пожарищ, словно все вулканы разом вдруг решили извергнуться. T’Khut полыхает. Там ведь мои собратья! Даже отсюда я слышу их боль. Цеден спешит отдать приказы. Сквозь пелену отчаяния, душащую меня, я едва могу разобрать, что он велит своим людям. По поверхности планеты проходит рябь, и T’Khut покрывается сетью огромных трещин. Она так похожа на глиняную пиалу, которую по недосмотру родителей разбил ребёнок. Осколки вроде ещё цепляются друг за друга, но целостность уже нарушена. Нет сил сдержать вопль боли. Я кричу. Мне вторят стоны сотен гибнущих сородичей. В мерцании обзорных экранов не слышен звук, но я отчётливо представляю себе, как надрывно плачет земля. А потом… перед глазами моими… страшное: в самом центре T’Khut проявляется огромный пустой разлом, и мой дом, моя родная планета, взрывается сотнями осколков. Вот так — миг и нет, но ведь была только что… Была… По щекам моим катятся слёзы. Контроль даёт слабину, и техники разбегаются от меня в стороны. Все поверхности вокруг корёжит и гнёт. Сильные руки без страха обхватывают меня и прижимают к холодной, закованной в броню, груди. Удержи меня, любимый, прошу, удержи… Плачу. Цеден утешает. Говорит, что семь тысяч из нас удалось спасти. Боги! Как мало! Всего-то семь тысяч… А было почти под сотню… Семь — капля в море. Что же случилось? Как? Почему? Боль в груди сменяется яростью. Планеты не умирают сами собой. Не за такой краткий срок! Это было сделано намерено, и когда я узнаю, кто посмел…!!! Цеден шепчет, что попытается разобраться, но я и сам должен понимать, что… Я знаю… Знаю! Поймать виновника почти нереально, но гнев мой безграничен. Унять его не так-то просто. — …на тебя ляжет забота о соплеменниках, Сунвар. Да, мы с радостью примем их на Цефее, но прошу, одумайся. Не время терять голову. Вспомни себя в самом начале! Они ничего не умеют, не знают! Они разбиты горем! И правда! Боги… чувствую, как мне становится стыдно. Правильно Цеден почти не подпускает меня к делам государства. Впал, называется, в амок, наплевав на всех остальных. Позор, Сунвар! Стыдно! Вздыхаю, загоняя гнев и отчаяние как можно дальше. Ничто не вечно в этом мире. Боль и горе в том числе. Мы сильные! Мы справимся! Как же хорошо, что у нас есть те, кто может и согласен помочь… Как же хорошо, что за моим плечом стоит Цеден…

`````````````

Первые года три пришлось тяжело, конечно. Столько решений я в жизни своей никогда не принимал, но передать кому-то другому заботу о собратьях было выше моих сил. Ничего. Проходит всё, прошло и это. Я справился. Все сородичи, как мне докладывали, были хорошо устроены и довольны жизнью. По первости меня всё тянуло к ним, проверить, коснуться, утешить, но всякий раз стоило хоть задуматься об этом, как выяснялось, что есть целый ворох новых вопросов, который нужно срочно решить. В конце концов, мне начало казаться, что скоро меня похоронит заживо под всеми бесконечными бумажками с проектами домов и улиц, законов, решений. Цеден, видя моё смятение, понимающе усмехнулся и выделил мне двух своих секретарей. Две молодые цефеанки теперь тенями следовали за мной и действительно сняли с плеч прорву работы, взяв на себя планирование распорядка дня. В какой же момент все дела кончились? Когда стало не нужно больше никуда бежать и что-либо делать? Я не успел заметить. Просто одним утром очнулся и за чашкой терпко-горького вина вдруг осознал — все проблемы закончились, а жизнь легка и беззаботна, пусть и с парой чёрных туч, но они, я знаю, прольются дождём и исчезнут, оставив взамен ясное небо.

`````````````

В конце пятого, после гибели T’Khut, года Цеден сделал мне невероятный подарок. В руках моих ключ-карта от нового сада-заповедника. Он почти в самом центре Ёлафир, а в стенах его деревья всех цветов и форм; некоторые вызывают логичное нежелание к ним приближаться, а некоторые заставляют удивлённо замирать. Такой красоты я давно уж не видел. — Откуда? — спрашиваю. — Доставили, — пожал плечами adun. — Из самых разных мест. Ты выглядел таким подавленным. Не спорь, — прерывает он мои не успевшие сорваться с губ возражения. — Я же чувствую, — укоряет. — О своих сородичах ты позаботился, а о тебе позабочусь я. Улыбаюсь и обнимаю его, вдыхая тёплый родной запах. Вот в этом весь он. Как можно его такого не любить? — Тебе нравятся растения, и потому я велел привезти не только саженцы, но и семена, — продолжает тем временем он. — И ещё… — Ещё? — Это ведь не только сад, но и зверинец, — поясняет Цеден и манит меня за собой по дорожкам. — И… В общем, я не говорил, но… с твоей планеты нам удалось забрать не только твоих сородичей, но и некоторых зверей. Мои учёные не были уверены, что они переживут переселение в другую среду обитания, и потому молчали, но всё обошлось. Думаю, что их популяцию тоже можно будет восстановить. Не быстро, конечно, и не до былого уровня, но… Неверяще смотрю на него, а потом перевожу взгляд в том направлении, куда он указывает. Там, на изумрудной траве в ошейниках, предвосхищающих их нападение на обслуживающий персонал, лежат две ле-матьи. Поодаль спит четверо сехлатов… Срываюсь с места и бегу к ним. Мои пальцы зарываются в мягкую шерсть, гладят шершавую чешую. Прости, Цеден, если ты ждёшь благодарности, то не услышишь её. Навряд ли я сейчас смогу связно говорить. Слишком силён восторг. Но ты сам виноват, adun! Ты только что сделал мне просто невероятный подарок — вернул кусочек дома. Чувствую, как глаза начинают слипаться. Радость баюкает меня, покачивая на волнах сна. Проваливаясь в темноту, вижу, как Цеден довольно и сыто улыбается.

`````````````

Правильно говорят, что любовь слепа. Что в безумии своём лишает нас глаз. Годы бежали единым мигом — все в делах и заботах. Мне бы насторожиться, подумать, разобраться, осознать… А я проглядел, не заметил, предпочёл не знать… Почву у меня из-под ног выбили жестоко, ударом наотмашь. Позже, много позже, я буду не раз благодарить судьбу за такой дар, но в тот день мне казалось, что жизнь кончилась. А может и не казалось, ведь я, кажется, умер… Но по порядку. Идя по коридорам, я свернул не в библиотеку, как хотел, а направился в оранжерею, где опустился на пол у горшка с цветком. Кто-то надломил ветвь, и бутон поник, так и не распустившись. С сожалением осматриваю растение, пытаясь понять, что тут можно сделать. Хлопнула дверь, и я услышал голоса. Цорн и советники Цедена… Отчего я не поднялся и не приветствовал их, как подобает? Что меня тогда удержало? Не знаю… Но факт остаётся фактом. Я остался сидеть, а они продолжили говорить, меня не заметив. И каждое слово их было пропитано ядом. Я мешаю Цедену. Цеден тяготится мной. Я год от года всё меньше питаю его. Цеден одобрил моё устранение. Кроме того, я представляю угрозу. Я из правящей семьи Rihannsu, а значит могу, теоретически, поднять среди рабов бунт. Они устали пресекать попытки добраться до меня. Советники предлагают просто и незатейливо пристрелить меня, но Цорн возражает. Я пусть и дикарь, но всё-таки супруг Правителя. Если пролить мою кровь, то на правителя падёт позор и бесчестие. Значит, как только представится удобный случай, меня, как и полагается в такой ситуации, удавят шёлковым шнуром. Их голоса удаляются, а я сижу, сжавшись в клубок на холодном полу. Я оглушён свалившейся на меня информацией. С трудом поднимаюсь и прижимаюсь к стене, сердце бьётся стремительно, словно вот-вот выскочит из груди. Что я только что услышал? Осторожно касаюсь золотой нити уз, она отзывается, как и прежде, нежностью. Да что же это? Почему Цорн говорил так уверенно? И что за «подпитка» такая, на которую я почти не способен? И причём тут бунт? Что за рабы? Зачем нам сражаться? Наши народы живут в мире! Неужели… разум пронзает догадка. Память услужливо подбрасывает картинку смерти отца Цедена. Боги! Неужто кто-то из советников смеет строить заговор за спиной мужа? Холодею. Неужели я услышал только крупицу разговора, и Цорн, искусно притворяясь другом, желает убить adun?! Занять его место на троне Цефеи? Срываюсь с места, ведомый путеводной золотой нитью. Не позволю. Цеден должен знать о том, что… Замираю, слушая смех и характерные звуки. Только теперь понимаю, что ноги принесли меня отнюдь не к кабинету мужа, а к спальным покоям. Дверь поддаётся и бесшумно приоткрывается. Я зажмуриваюсь, не в силах смотреть на открывшееся мне зрелище. Цеден и ещё две цефеанки… весьма весело проводят время… Да, по велению Совета Цеден не раз спал с женщинами, стремясь зачать сына, но ещё никогда… В нашей постели… Среди бела дня… Когда, как он считал, меня нет дома… Боги, как больно… И чувство такое, будто было подобное уже не раз… Я… Надо вспомнить. Я должен вспомнить. Что именно я упускаю? С облегчением понимаю, что троица слишком занята друг другом, чтобы меня заметить. Стараясь не издать ни звука, я пячусь. Бегу прочь, сквозь главные двери. В след мне несутся удивлённые крики прохожих и стражи. Поверить не могу тому, что только что видел. Золотые узы звенят и изливают на меня волны тепла. Не понимаю, не понимаю, не понимаю! В висках бьётся вопрос: сколько таких случаев было? На границе сознания теплится мысль: Я не должен был это видеть и не должен был услышать. Все во дворце знали, что я собрался в театр. То, что я вернулся с полдороги — чистая случайность. Мотаю головой, закрывая уши руками. Я не хочу слышать собственные мысли. От них ещё больнее. Мне нужен кто-то, с кем можно поговорить. Ko-mekh, мне тебя так не хватает…

`````````````

В растрёпанных мыслях и чувствах иду по улицам Ёлафир. Квартал, в котором живут сородичи совсем не далеко. Я ни разу там не был, но помню каждую строчку из подписанных мной бумаг. Всего-то и нужно, что спуститься на три уровня ниже да пройти четверть сектора на север. Да, пусть братья и сёстры все нашли себе семьи, пусть, как говорили мне и не раз, им совсем не до меня, но… быть может хоть кто-то… хоть кто-нибудь из них не откажется поговорить со мной? Просто поговорить, не более…

`````````````

Чем ближе я подхожу, тем темнее и мрачнее становится дорога. Всё меньше и меньше горожан попадается мне на пути. Последние две улицы так и вовсе пустынны. Наконец я подбираюсь к границе квартала, миную ворота. Чувство непонимания, кажется, стало на сегодня моим ревностным спутником. Я читал проекты, видел эскизы. Я что же, свернул не туда? Почему вместо широких дорог и просторных зданий меня встречают узкие, приземистые клетушки жилых боксов? Сомнения мои вскоре развеиваются. Нет, я не ошибся адресом, и пришёл верно. Откуда-то со стороны гулкое эхо приносит отчаянный крик. Детский. Срываюсь с места и спешу туда. Это инстинкт — помочь попавшему в беду kan. [kan — ребёнок] Чужое несчастье мгновенно заставляет своё горе отступить и скрыться в тени. Глазам моим открывается странная сцена — отряд солдат волоком вытаскивает из небольшого домика совсем крошечного мальчишку, ещё почти ребёнка. Пинок бронированного сапога отбрасывает прочь худого, как щепка, парня, пытавшегося им помешать. Ударившись о стену, он сползает по ней, оставляя кровавые разводы. Я настолько ошарашен увиденным, что не успеваю ничего предпринять. Стражники проворно заталкивают мальчика в машину, и уезжают. А парень… Он так и не поднялся. Поспешно выхожу вперёд и склоняюсь над сородичем. Не успел помочь, так хоть вылечу. Потом узнаю, что же здесь происходит. Беру его за руку, и понимаю, что плохо дело. Сознание его, как тенетами, опутано узами. Нить неестественна. Она похожа на прилипшую к жертве, насосавшуюся крови, пиявицу. Чувствую, как к горлу подступает ком. Эти узы — итог насилия… Давя в себе чувство гадливости, вцепляюсь в нить и выдираю её с корнем. Лучше бы не делал этого. Собрата выгибает дугой, и он хрипло стонет, так и не приходя в сознание. Его сердце заходится в рваном ритме. С сожалением понимаю, что как бы я ни старался, мне его не спасти. Организм истощён и изношен настолько, будто передо мной не юнец, но древний старик. Дрожащей рукой касаюсь бледного лица. Ловлю последние секунды ускользающей жизни, и с ног меня сбивает волна памяти — чудовищные видения. Все помыслы юноши занимает страшная мысль о том, что его брата забрали к хозяину, а он слишком мал, и вряд ли переживёт узы. Ему просто не хватит сил выдержать долго. А когда тот не сможет дать нужного объёма эмоций… Сломанные игрушки никого не интересуют. Мне становится дурно; на языке привкус желчи. Слишком ярки картины издевательств, через которые прошёл сам юноша. И цефеане в его воспоминаниях совсем не такие, какими знаю их я. Они не вежливы и не добры … Не верю. Не хочу верить.

`````````````

Когда поднимаюсь по ступеням главного входа, меня почти не держат ноги. Не понимаю. Совсем ничего не понимаю. Я запутался. Мне нужны ответы. Мне нужен мой супруг, который обнимет и скажет, что я в очередной раз придумал глупость. Скажет, что на улицах мне привиделся бред. Пожалуйста, пусть сцена в спальне мне тоже примерещилась. Пожалуйста, пусть этому всему будет объяснение… Надежды мои тщетны. — Ты уверен? — рекой журчит звонкий женский голос из наших покоев. — Он, кажется, искренне любит тебя. — Любит, — согласился родной голос. — И? Мне-то с этого что? Он стал бесполезен. От сломанных вещей нужно избавляться, милая… С губ едва не срывается горький смех. Я поспешно зажимаю рот рукой. Нет, не привиделось, не примерещилось… Последние иллюзии рассыпались в прах. На негнущихся ногах иду вдоль по коридорам в одну из многих пустующих комнат. Из круглого зеркала на меня смотрит бледная, разодетая в дорогие алые ткани и золотые цепочки украшений кукла. Кукла кривит губы и готова вот-вот разрыдаться.

`````````````

Когда сзади раздаются шаги, я едва нахожу в себе силы развернуться, так заворожила меня борьба взглядами с собственным отражением. В дверях стоит Цорн и понимающе, по-доброму усмехается. Только вот в глазах холод. Пальцами правой руки он перебирает… Холодею. Да это же тот самый обещанный мне шёлковый шнур. — Не подходи, — предупреждаю и поднимаю руки, взывая к силе в своей крови. Цорн издевательски щерится. Миг спустя я понимаю, что, кажется, неприятные сюрпризы на сегодня ещё не закончены. — Что такое? Не выходит? — ехидно скалится начальник стражи. Смотрю на свои ладони. Что же это? Почему огонь и воздух не отозвались? Понимание приходит внезапно. Память умершего на моих руках kan даёт ответ. Мальчик болезненно-чётко помнил: хозяева боятся нас, наших способностей, и потому добавляют нам в пищу что-то. Мерзкий кисловато-горький вкус, как же он его ненавидел! И меня, выходит, тоже пичкали этим? То-то же вкус вкус блюд после катастрофы T’Khut начал казаться мне особенно странным. А Цеден всё уговаривал меня потерпеть, говорил, мне чудится; убеждал, что горечь на языке — горечь на сердце. Уверял — всё пройдёт, я непременно привыкну, и велел поварам добавлять во все блюда больше пряных специй. Что это было? Отрава? Да, видимо она как-то влияет на мозг, блокирует сигналы к определённым нервным отделам. Интересно, оно обратимо, или…? Сама мысль о том, что я вдруг разучусь тому, что умел с пелёнок, кажется мне кощунственной. Но воздух и огонь не отозвались, а Цорн усмехается, во всю наслаждаясь моим осознанием. Оглядываюсь, ища пути к отступлению. Впервые за долгое время мне страшно. Страх иглами впивается в кожу, и в то же время в груди моей клокочет бешенство. Голыми руками готов я сейчас вцепиться клятому Цорну в глотку. Из боковых дверей справа и слева выступают закованные в броню солдаты. Начальник безопасности предусмотрел всё. Цорн поигрывает шнурком. Понимаю внезапно: он ждёт, что я буду в отчаянии умолять, и тогда он сможет сделать глоток-другой моих эмоций. Ах тварь! По коже словно скользят склизкие ментальные щупальца — теперь, когда я знаю, что искать, заметить не составляет труда. Гадливо пытаюсь отбросить их, но сил нет даже на это минимальное воздействие. Закрываю глаза и заставляю себя успокоиться. Не дождётся! Ни капли силы от меня ни Цорн, ни кто другой из его своры не получит. — Что, не порадуешь напоследок? — глумливо интересуется друг Цедена и, сделав шаг вперёд, пробегает подушечками пальцев по линии моей скулы. — Убери руки! — из горла вырывается хриплый рык. Цорн качает головой. — А жаль. Был бы послушной зверушкой, дольше бы прожил. — Делай, что задумал, — шиплю я, вскидывая голову. — Как пожелает bwana, — язвительно хмыкает Цорн, именуя меня правителем, и вокруг моей шеи смыкается удавка. [bwana — правитель (цеф.)] Воздуха отчаянно не хватает. Лёгкие горят огнём. Руки, ноги, все мышцы деревенеют. Я хочу кричать, хочу выть — но я оцепенел и не могу шевельнуться. Мир вокруг укутывает пелена тёмного, как преддверие ночи, тумана. Узы стонут, и на них опускается тяжёлая кремниевая плита отчуждения. Нет больше ни нежности, ни заботы, ни любви. Есть только равнодушие, что опаснее любой даже самой слепой и свирепой ненависти.

`````````````

— Сунвар, проснись, — слышу я чей-то голос, силой воли оживляющий холодеющую кровь моего остывающего в пыли тела. Открываю глаза. Вокруг ни души. Куда ни глянь — только серая пыль. Вот как… Цорн просто и незатейливо отвёз моё тело в Пустошь и бросил здесь. А может и не он сам, но по его приказу. В оранжевом небе надо мной вьются птицы-падальщики. Кости задеревенели, а мышцы похожи на стылое желе. Сердце бьётся лениво и неохотно. Нить связи с Цеденом тускла и почти безжизненна. Она похожа на пересохшее русло реки. От этого ещё горше.

`````````````

Иду по пустыне... нет, пустоши. Каждый вздох даётся с трудом, но боль физическая ничто в сравнении с бурей на сердце… Серая пыль нисколько не похожа на золотой песок речных берегов T'Khut. Ноги заплетаются, а за плечом снова и снова слышится смех Цедена. Он чудится мне в миражах, возникающих в бреду от жажды. Куда я иду? И зачем иду? Какой уж по счёту день? Под стоптанную туфлю попадается камешек, и я падаю, глотая пепельное крошево. Перед мутящимся взором вижу силуэт и тяну к нему руку. Ko-mekh… Это ты? Ko-mekh… Прости, Ko-mekh… Твой sa-fu совершил непоправимую ошибку… так неправильно, бездарно использовал свою свободу воли. И ладно бы, утонул сам, но нет, утянул с собой весь свой народ… Нет мне прощения и нет оправдания. — Вспомни, кто ты есть, — шепчет мне призрак Матери и распадается на сотни искр. Рука падает на песок, дышать становится совсем трудно. В лёгких что-то отвратительно булькает. Боги, что со мной стало? Раньше подобные повреждения исцелились бы почти мгновенно. Теперь передавленное горло хрипит, едва пропуская воздух в лёгкие…

`````````````

Прихожу в себя, корчась от боли. На моём лице чья-то заботливая рука меняет повязку с прохладной мокрой тканью. Ворочаюсь. Пытаюсь повернуть голову, увидеть. Бок простреливает болью, и с губ срывается стон. — Тише, Rea S’ura-laun Varu, — раздаётся над ухом ласковый детский голос; юная Rihannsu сидит подле меня на циновке. — Вы ранены. Вам нужно отдыхать. — Нет… — голос мой хрипит. — Нет… Теперь ahm’ten… [ahm’ten — безымянный] Как ни странно, но девочка меня понимает. Ей не нравится то, что она слышит. Она хмурится, открывает рот, чтобы возразить, но совсем близко раздаются шаги. Kan разворачивается, встаёт и почтительно кланяется. Кому? Забытьё снова уносит меня в темноту. И сон этот совсем не похож на целительный транс. В нём десятки сородичей, измождённые, отчаявшиеся, гибнут на моих глазах, а кукла в алом одеянии хохочет и разворачивается к ним спиной.

`````````````

В горячечном бреду я провалялся… семь (?) дней. Мне снились воспоминания. Нет, уже не мои, но глупого, очарованного чужаком Сунвара. Вот он улетает из дома, вот входит в предназначенные ему покои здесь, на Цефее. Годы идут один за другим, и Цеден всегда рядом с ним, пусть и невидимо. Он обращается к нему на «ты», и почти никогда по имени. Просто «иди», «говори», «пой», «целуй» и «пляши». Смотрю на себя со стороны и вижу, как день за днём, с каждым глотком отравленных напитков, с каждым кусочком пищи уходит огонь из глаз. Исчезает свободолюбивый мальчишка, и место его занимает кукла. Бессмысленная и равнодушная к окружающему миру. Слепо обожающая хозяина. Вижу, как цефеанец день ото дня расцветает, а плечи куклы горбятся, словно несёт он на них огромный незримый груз. Кукла в ловушке, из которой нет выхода. Я схожу с ума от ужаса, слушая, как, оказывается, несколько раз Сунвар видел Цедена с любовницами, а тот отговаривался долгом и необходимостью. Сунвар верил, ведь узы изливали на него любовь. А потом Сунвар неизменно забывал, подчиняясь приказу. Как можно забыть подобное?! Слышу крик и меня переносит в город на нижние уровни Ёлафир. Вокруг мой народ, мои люди — те, кого Rea Сунвар, готовясь стать Te’kru, перед Богами клялся хранить и оберегать. Мне снится, как их загоняют в ржавые трубы утлых клетушек, смешивают с помоями равнодушия и пьют эмоции, иссушая души. Не сберёг, когда должен был закрыть собой от беды… Бредовые мысли сплетаются в один липкий клубок, и в какой-то момент я совершенно уверен, что лихорадка — прямое следствие того, что сейчас я — безымянный — вынужден рвать цепи, которые радостно примерил глупый Сунвар. Те самые, что он с такой гордостью носил вместо браслетов. Цеден смотрит презрительно. Его не устраивает такое моё поведение. Золото нити, подёрнутое пеленой пепла, надрывно стонет. Я кричу и бьюсь… Я схожу с ума. У меня нет ни рук, ни ног, ни голоса. Тьма спеленала меня словно кокон. Я стремлюсь разбить двери в покоях, где меня заперли. Никто не замечает моего бунта… или мне это только снится? Кукла в зеркале кривит губы. Вместо лица чудится мне звериный оскал.

`````````````

Я просыпаюсь заплаканным. Беспокойный, жуткий сон. У меня никак не получается сбросить с себя его обрывки. В дальнем углу пещеры — вот, что представляет собой дом, где меня приютили — сидят седой, совсем старый Rihannsu и давешняя девочка лет десяти на вид. В руках крохи какое-то шитьё. Не сразу понимаю, что она пытается залатать прорехи на моём алом одеянии. Хочется закричать: «Брось эту гадость!», но сдерживаю этот порыв. Напугаю ведь. А малышка только пытается сделать как лучше. Уже за одно это мне следует быть благодарным. А есть ещё и второе, и третье, и четвёртое — нашли, не бросили, лечили, выходили… Ох… Пошатываясь, выхожу на середину пещеры и опускаюсь на колени, сцепив руки за спиной. Мой долг велик. Моя жизнь в их руках. Как пожелают, так и будет. — Rea… — неуверенно начинает девочка. — Нет, — прерывает её старик. — Уже нет, ты же слышала. Он не собирается скрывать презрения. Сверкнув глазами, он представляется и произносит приветствие, включив в него изрядное количество колкостей. Склоняю голову. Заслужил. Старик, назвавшийся именем Аберак, в своём праве. — Есть иди, безымянный, — вздыхает наконец он, высказав, видимо, всё наболевшее. — Вот-вот упадёшь. А раз Боги тебя спасли и привели к нам, значит зачем-то твоя жизнь ещё нужна. — Богов нет… — произношу прописную, намертво въевшуюся в разум истину. — Нет? — от усталой усмешки Аберака хочется взвыть. — Тогда почему ты жив? — Н-не знаю… Действительно, не знаю. Я отчётливо помню, что умирал. Неужто и впрямь спасли Боги? Старик машет рукой. Покачнувшись, на нетвёрдых ногах, поднимаюсь с холодного камня. Девочка, Са’акона, уступает мне место за низеньким столиком. Передо мной в миске стоит пресный хлеб, рядом — в грубой глиняной кружке вода. Совсем не то, к чему я привык, но это кажется мне благодатью, ведь ни в еде, ни в воде нет знакомого привкуса горечи.

`````````````

Поев, всё же решаюсь задать вопрос. — Ты уверен, безымянный, что хочешь знать? — качает головой Аберак. — Зачем тебе это? Жил же ты как-то до того. Столько лет тебе не было до своего народа никакого дела, бывший Rea. — Sa-mekh-il! — глупая девочка пытается меня защищать. Не стоит, малышка, поверь, не стоит. Прав твой суровый дед. Во всём прав. — Молчи, Са’акона, — старик прерывает kan резким движением руки. — А ты слушай, если так хочешь. Аберак рассказывает, но о приятности беседы речи и быть не может. Он говорит, как кусает, повествуя о том, что случилось сначала на родной T’Khut, а потом раскрывая мне глаза на то, что творят цефеане здесь. Началось всё почти невинно и переросло в бойню. Стоило Rea Сунвару улететь с Цеденом, как на T’Khut прибыли цефеане. Сначала один корабль. Затем всё больше и больше. Молодняк охотно следовал примеру Rea. Они покидали планету друг за другом. Ещё бы, ведь едва ли не каждый среди пришельцев находил того, кто искренне влюблялся и готов был жизнь отдать за право быть рядом. Нет, не t’hy’la, конечно, так повезло только Rea, но всё-таки… Чужаки чувствовали так остро, и любили так сладко и ревностно. Удержаться мог мало кто. Что цефеане, на самом деле, способны проецировать своей жертве любые чувства и питаются эмоциями, собратья поняли не сразу, а потом стало поздно. Мало им показалось тех, кто ушёл добровольно. Сородичей стали уводить силой. В миг ШариКар оказался наводнён чужаками, от оружия которых не было спасения. Противостоять им наши воины могли, да, но тут цефеане подстраховались. Им нужны были Rihannsu, но не нужны проблемы. Они силком забирали тех, кто слабее, убив сильнейших. Они сыграли на наших инстинктах, согнав на площадь детей. Воины шли на зов боли и падали под импульсами плазменных пушек. Расклад был: один к десяти. Даже сильнейшая — Te’kru Т’Райя — не сумела одержать верх. Тело верховной буквально изрешетили, а потом повесили за волосы на стену Seleya, чтобы у остальных и мысли не возникло сопротивляться. На этих словах мне становится дурно. Ko-mekh… Аберак не собирается щадить меня. Он продолжает, и я узнаю о том, что после того как собрали живую жатву, загнав нас в пещеры в горах, вынуждая там держать оборону и редко кусать захватчиков, цефеане принялись за саму планету. Наш священный минерал jasif — топливо более мощное, чем их радан. В местах рудных выходов они построили буровые установки, выкачали досуха недра T'Khut. Вот так вот… Пока Rea Сунвар пребывал здесь в праздности, в его доме пировала война. Страшная. Кровопролитная. Неравная. На выживание. Рассказали мне и о том, что Сунвар так старательно не замечал уже здесь, в Ёлафир. Аберак без утайки поведал то, чему стал свидетелем, прежде чем сумел сбежать, забрав с собой Са’акону. Цеден дарил наших переживших катастрофу детей, будто вещи, ближайшим соратникам и друзьям… А я? Где в это время был я?! Мне хочется кричать, да звук застрял в горле. Старик был прав, я не рад этому знанию.

`````````````

На смену горечи приходит апатия. Единым мигом, словно кто-то вдруг щёлкнул тумблером и включил свет. До меня доходит, что же именно произошло. Тот, кто мне заменил солнце, приказал меня убить, потому что я мешаю. Тот, кого я считал справедливым и мудрым, самым добрым на свете, превратил моих собратьев в рабов, а дом уничтожил. Все его чувства были ложью. Мой t’hy’la, моя душа — лжец. Так ведь… и я тоже. Я так искусно лгал себе все эти годы. Воистину, мы друг друга стоим. Все эти годы я предпочёл не видеть, что прекрасная сказка вокруг — отвратительна; что во всем огромном железном замке и на улицах города нет ни единого моего сородича; что при попытке выйти за пределы дворца без сопровождения меня мягко, но весьма настойчиво разворачивают обратно и каждый день наряжают, будто аляповую игрушку, которая должна радовать глаз хозяина. Меня не волновало, что год от года я словно вымерзаю внутри, а эмоции мои притупляются. Я не замечал, что Цеден всё чаще и чаще хмурится; всё с меньшей охотой прикасается ко мне. Действительно, а зачем? Нам ведь подобный аспект не так уж и важен, куда важнее единение душ, а подумать о том, что мы разных видов, мне было недосуг. Мне больно, да, но не имею я на боль эту права. Я сам ей причина — слепой гордец. Ложь объяла меня как чума, а я и рад был. Верно говорят, глаза бесполезны, когда разум слеп. Волнами накатывают попеременно то разочарование, то усталость. Чувствую, как меня начинает бить крупная дрожь и обхватываю себя руками. Закрываю глаза. Слышу, как что-то невнятно бурчит Аберак, а Са’акона садится рядом. Девочка гладит меня по голове, словно это я, а не она, маленький kan.

`````````````

Аберак недовольно хмурится, но, благослови его Боги, не пытается меня, вот уже второй день сидящего в углу пещеры, безразличного ко всему, хоть как-то расшевелить. Са’акона, она да, она старается, и даже грозные речи деда, требующего не лезть ко мне, её не пугают. А я… мне просто перестало быть интересно жить. Мир окрасился в серые краски, и даже оранжевое небо Цефеи обрело серый оттенок. День на третий я заставил себя подняться и начать работать. Мой гостеприимный хозяин стар, ему нужна помощь. Аберак только головой качал, но, спасибо ему, не комментировал. Много лет спустя я понимаю, что тогда старик ждал, когда я сам вытащу себя из того болота, в которое угодил. Только так, и никак иначе. Спасти кого-то от него самого может только этот кто-то. Но на тот момент я не задумывался над этим. День за днём помогая по дому и в чахлом саду, с шитьём и стиркой, с уборкой и готовкой я двигался механически и был благодарен уже за то, что никто и ни в чём меня не укоряет. Довольно было и того, что я сам готов был оторвать себе голову. Но права на это тоже не имел. Жизнь моя по древним законам принадлежала Абераку и Са’аконе, а они отчего-то не спешили её забирать.