Machinery of the past (Механизм прошлого)

В своём сознании воскрешаю звучание музыки — древнего гимна, что когда-то в стенах Seleya пела ko-mekh. Он заставляет меня сосредоточиться, не бояться и верить. Сегодня… Два года… Два долгих года у безымянного Rihannsu ушло, чтобы капля за каплей вытравить из крови ту заразу, которую Сунвар с благодарностью пил из рук Цедена. Два года безымянный сражался со своей памятью, со своими чувствами. Два года изо дня в день в небеса уносился плачь. Поначалу — отчаянный… Мой разум теперь очищен, и я помню, как раз за разом под воздействием яда и ментальной цепи тот, кого я называл ashаyа, дробил мою память на осколки. Позже вопль стал обиженным. Чем я заслужил подобное? Почему так? Вопль перерос в яростный вой… Ненавижу. За мать, за всех сородичей, за меня… Уничтожу! Опасные мысли. Страшные. Кровавые. Нельзя… Не уподоблюсь… Не стану таким же! День за днём я снова и снова проживал свою память, понимая, что всё это время Сунвара Цеден терпеливо учил престижным бесполезностям. Сунвар проводил годы в блаженном неведении. Бездарно раскрашивал болтовнёй и игрой на ка-атире десятилетия. Подвергал сомнению законы природы, следуя по стопам цефеан. Сунвар успел позабыть, как это — самозабвенно бросаться со скал, желая научиться летать. Он позабыл, но я уже помню… Час за часом я старался отвергнуть все эти глупости и обратиться разумом к безмятежной пустоте, где нет ни тревог, ни бед. Ничего нет. Я стремился убить своё порочное, испорченное «я» и слиться с этой пустотой. Капля за каплей ко мне начали возвращаться силы. Шаг за шагом я избавлялся от каждого звена той цепи, что связала меня и владыку Цефеи. Золотая нить, пустившая корни в сердце, пусть и тянула меня на дно, но теперь не лишала разума, не мешала трезво мыслить. Вот так. Не вправе я, желающий отвечать за других сородичей, падать ниже. Напротив, обязан встать над ними, и показать им пример и путь. Поднимаюсь с плоского камня. Руки сжали li-wun. Вдох… Взмах копья, и вверх вокруг меня взвивается серая пыль. За этим облаком скрывается моя фигура. Выдох… Древко описывает полукруг, каменное крошево раскаляется и мгновенно застывает, заключая меня в мутную стеклянную сферу. Вдох и на выдохе резкий крик… Стекло трескается, и осколки, острые смертоносные стеклянные лезвия следуют за моим движением. Мой танец сродни медитации уносит моё сознание за пределы этого мира.

`````````````

Неспешно иду по залам Seleya. Воздух вокруг чист и свеж, расцвечен ароматами ночной прохлады. В просторном зале перед статуями богов на тканом гобелене сидит ko-mekh. При виде меня она улыбается. Она распахивает мне объятия. Пробежав по мраморному прохладному полу, склоняюсь перед ней и опускаю голову ей на колени. Она ласково гладит меня по голове, предлагая поделиться переполняющими меня мыслями. — Ko-mehk, знаешь, — говорю я. — Мне приснился страшный сон, будто я жил на планете, где всё подчиняется деньгам и комфорту. И пока я был там, меня интересовало тоже самое. На той планете все были одиноки. Они искали чувств, но не дарили их, а отбирали силой. Как же мне было трудно вдали от тебя, ko-mekh… Там я часто плакал, отходя ко сну вечером и пробуждаясь утром. Мне казалось, что в этом мире нет цели, ради которой стоило бы жить. Я не мог понять, в чём смысл моих поступков и слов… Рука, перебиравшая мои волосы, останавливается. Поднимаю глаза. Мать развернулась и смотрит за окно. Проследив её взгляд, вздрагиваю. Там, по ту сторону белых гранитных стен оранжевая хмарь Цефеи. Алый туман заволок площадь. В нём десятки сородичей тянут к Seleya руки. Они кричат, но слов не слышно. По губам читаю их безмолвный вопль: — Жестокий Rea, когда же ты услышишь? Много их здесь, вскормленных на осколках, растоптанных. Мать плачет от боли. Так то не сон! У меня получилось дозваться! Где-то там, на сером пепельном песке пляшет моё тело, а здесь всё вокруг не более чем видение. Сама ko-mekh — воспоминание… То, до которого я так жаждал добраться, потому как не справлюсь сам… Чувствую, как в момент осознания начинает рушится зыбкий иллюзорный мир. Всё катится в пропасть, и я проваливаюсь в вязкое липкое чёрное болото. В панике вскидываю руки, и ko-mekh без видимых усилий подаёт мне руку и вытаскивает на небольшой островок. Она излучает спокойствие и решимость. Её глаза полны укора. — Ты так и будешь стоять и смотреть, sa-fu? — Нет! Нет, я хочу помочь! — жарко возражаю. — Хочу, и потому я здесь, но… — меня терзают сомнения. Мать терпеливо ждёт, и я заставляю себя продолжить. — Я же… Я позабыл обо всём, ничего уже не умею… — С этим справиться совсем просто, sa-fu. И тебе прекрасно известно о том. Довольно только заставить себя вспомнить, — пожимает она плечами и хмурится. — Не тому я тебя учила. И ведь вижу, что ты принял решение. Нашёл даже способ его исполнить. Так в чём же дело? Назови истинную причину бездействия. — Я… — мне мучительно стыдно, но когда ko-mekh спрашивает так, и безмолвные камни заговорят. — Я столько лет молчал… Я не видел… Они отвернутся и будут правы! — Не отвернутся. — Я… — Ты — их Te’kru, — говорит она как само собой разумеющееся. — Не услышать тебя они не смогут. Не послушать тоже. — Я не Te’kru, ko-mekh, — возражаю. — Я не прошёл ни единого обряда. А теперь никто не захочет… Она качает головой. — Te’kru делают нас не обряды, но желание хранить и оберегать. — Значит, Te’kru может стать всякий? — Не всякий, но каждый, — поправляет она. — Ты — последний из нашего народа, кто ещё помнит дом, кого учили правильно. — Есть ещё Аберак. Он тоже помнит T’Khut… — Аберак стар, его время здесь почти уже вышло. — А… — Больше таких нет. Остальные родились здесь и не знают свободы. — Что?! Нас ведь было 7 000! Поче… Мать качает головой, и я умолкаю. В самом деле, откуда ей знать? Здесь и сейчас она — не более чем моя память, возвращённая к жизни остатками оборванных уз. Она не может ответить мне о том, чего я и сам не знаю. Но… ведь тогда выходит, что мне… моему подсознанию известно, что все те, кого мой разум так или иначе касался через мать, ушли за грань. Но почему я раньше не… Сжимаю ладони в кулаки, ногти вспарывают кожу. — Что мне делать, ko-mekh? — мой голос дрожит. Вздыхаю и, собравшись с духом, продолжаю. — Прав ли я или снова вот-вот сделаю неверный шаг, погубив оставшихся? — Пойми одно, мой sa-fu, — говорит ko-mekh. — То, что происходит сейчас — почти предел. Что бы ты ни сделал, любое действие будет правильнее отчуждения. — Я… — умолкаю и медлю, пытаясь взвесить все за и против. Внезапно мне становится тошно от самого себя. Это что же получается. Предлагать горазд, а как работать, так нет?! Мерзость какая! Вот он — дурной урок Цефеи! Поднимаю глаза на Мать, а она улыбается. Верно… Разве могут мои собственные мысли являться тайной для меня же? Помоги мне, матушка… дайте сил, добрые Боги… вспомнить и сделать всё правильно… — Nar-tor pulaya s'au k'ka'es — k'el'rular tun-bosh, — решительно говорю я, и воспоминание о Ko-mekh закрывает глаза. [Nar-tor pulaya s'au k'ka'es k'el'rular tun-bosh — Протягиваю руки и принимаю тянущихся] Со звоном от неё ко мне протягивается чистая белая нить. Коснувшись меня, нить устремляется в темноту, с каждой секундной наполняясь силой. Сотни волокон отделяются от неё. Я кричу от восторга, наблюдая, как эти ниточки, добравшись до кого-то по ту сторону, связывают меня и их воедино. Их руки на моих плечах… держат крепко… Сердца других, что дороже собственного… Бьются с моим в унисон… В этом звуке вся моя жизнь… Слушайте… Слушаете и услышьте… Я стал, наконец, тем, кем должно! Ваше тепло и моё теперь едино… Тотчас на меня обрушивается буря. Хор голосов и теперь я прекрасно слышу звук — стон и крик, безумный хохот и плач. Я снова кричу. И теперь уже от ярости. Мне стала понятна причина неудач Са’аконы на поприще техник разума. Эмпатия, телекинез, ускоренная регенерация, ускоренный метаболизм и другие способы контроля собственного тела и сознания ей никогда не будут подвластны. Как бы девочка не билась, ей не сдвинуть усилием мысли даже осколок камня размером с ноготь. В памяти сородичей, которых осталось всего-то тысяча с половиной (и все они дети Цефеи! Родились и росли здесь!), глядя прошлое их родителей, я читаю страшную правду. Сородичей не просто забрали с родной планеты, лишив дома. Этого цефеанам показалось мало. Пока я, ослеплённый своей любовью, добровольно принимал наркотик праздности, Цеден перекраивал нас. Не дом мы обрели, как я считал, но хозяев. Adun… Нет, даже в мыслях не могу больше заставить себя называть его так! … Правитель не хотел иметь рядом тех, кто сможет в любой момент дать отпор, и по его приказу нас изменили. Сначала всех, кого забрали с T’Khut, силком напоили отравой, заставляющей мертветь нервные окончания мозга. Потом, убедившись, что сопротивления не будет, напичкали уже чем-то другим, от чего наших мужчин и женщин начала пожирать жажда. Кровь горела, требуя рядом пару — чистые незамутнённые эмоции. Три года… Из моей груди вырывается безумный смех. Всё то время, что я трудился «не покладая рук» над тем, чтобы собратья были хорошо устроены, наши женщины оплакивали детей и, не выдерживая насилия, вскрывали себе горло голыми руками, а мужчины в состоянии безумного наркотического амока вырывали друг другу сердца. Дети… Детей изувечили… Ещё не рождённым кололи что-то, и те появлялись на свет почти неспособными к манипуляциям разума. Они росли так быстро и умирали так же… Ни один не доживал до тридцати. И каждое последующее поколение утрачивало способность за способностью — сначала исчезла способность пси-контроля стихий, потом ушла бесконтактная телепатия, затем не стало и эмпатии… Чувствую, как от ужаса у меня на затылке шевелятся волосы. За без малого 15 лет моей жизни здесь, сменилось три, целых три поколения! Семь поколений, которым в подкорку мозга вбивали, что они рабы, не более. Больше не нужно было тратить время на внушение чувств. Можно было брать силой — сопротивления не было. Семь поколений, и каждое последующее рождалось всё более и более слабым. И малый предел прочности категорически не устраивал ни Цедена, ни его лизоблюдов. Слабый не живёт долго, слабый не даёт нужной энергии, слабый слишком быстро превращается в эмоциональную пустышку, но ломать — не строить. Вернуть как было никто уже не мог. Правителю осталось только жёстко контролировать, чтобы наша численность не упала до критической отметки. Судорожно хватаю ртом воздух. Будь ты проклят, Цеден. Будь проклят! Только теперь я в полной мере осознаю, что ты сотворил с моим народом. Крики в моей голове становятся громче. Нарастают подобно гулу сели в лесистых скалах. Боги, да что же это?! Теперь я, как Мать в далёком моём детстве, протягиваю руки, поглаживаю каждую нить и плачу вместе с ними. Как же люто! Я-то думал, что мне сделали больно… Да меня нежно гладили в сравнении с тем, что я сейчас чувствую-слышу-вижу! — Тише, тише, — как безумный шепчу я. — Я здесь. Я уже здесь. Всё наладится. Всё будет в порядке. Я здесь… Одна из нитей стонет совсем уж громко, касаюсь её и вижу свернувшего в клубок на холодном блестящем железном полу сородича. С’Таск… Тот самый мальчик, впрочем, уже скорее юноша, чей брат умер у меня на руках. Едва дышит. Он похож на скелет, обтянутый кожей. Над ним склонилась хозяйка. Его душат узы, а я так далеко и почти бессилен. Только и могу, что разделить боль с ним надвое, а когда цефеанка заносит руку, чтобы нанести последний удар, мне в голову приходит почти безумная мысль. Поддавшись какому-то наитию, я подхватываю хрупкую птичку чужой души и забираю из тела. Ало-чёрная нить уз распадается, и С’Таск падает на пол как подкошенный. Дама, склоняется над ним и брезгливо морщится. В сторону дверей звучит короткий приказ, и робот-слуга подбирает с пола безжизненное тело и утаскивает прочь. Спешу вернуть katra в тело, пока не стало слишком поздно, и мысленно уговариваю мальчика потерпеть и не шевелиться, и возношу хвалу Богам, когда понимаю, что он услышал. Мой расчёт оправдывается, его бросают на платформу к мешкам мусора, которые вот-вот должны увезти в инсинератор, что расположен далеко за пределами городской черты, ведь знать не желает дышать гарью. С’Таск всю дорогу послушно лежит, не смея шевельнуться. У самой территории кремационного здания мальчик, повинуясь моему голосу, осторожно выбирается наружу и тотчас срывается на бег, припуская по серой пыли. Боги, да что же он творит! Его же так заметят… Но радость мальчишки так велика, настолько переполняет его, что заглушает мои предостережения. Этой волной меня смывает из его сознания. Тяжело дыша, возвращаюсь в границы своего разума. — Вот так, — кивает Мать. — Это всё, чем я могу помочь тебе, sa-fu. Теперь поспеши… Её образ тает с каждым произнесённым словом. С последним звуком она исчезает совсем. — Мира и Покоя, матушка, — отзываюсь и открываю глаза в реальном мире. Тотчас срываюсь на бег. С’Таск, как подсказывает нить, ещё жив, а значит, я попытаюсь довести начатое до конца и уберечь мальчика от гибели.

`````````````

Двое ловчих, что шли по следу мальчика и неосмотрительно решили поймать меня за компанию с ним, падают навзничь, разбрызгивая по земле густую чёрную кровь. В их глазах ужас, с губ срывается мольба, но нет во мне жалости. Выступаю вперёд, закрывая распростёртому в пыли kan обзор. Не за чем ему, и без того перепуганному, наблюдать, как от цефеан даже пепла не останется. Вокруг рябит воздух, его молекулы сталкиваются друг с другом, высекая искры. Ещё живые тела занимаются пламенем. В сердце от жуткого крика не дрогнула ни одна струна. Нет во мне жалости, потому как эмоции, желания и чувства заперты под надёжным замком, имя которому K'holi’nar — отречение. С’Таск дрожит всем телом и с плачем жмётся ко мне, когда оборачиваюсь к нему. Рассеянно глажу kan по спутанным волосам, и потом отдаю короткий приказ: «Усни». Подхватив обмякшее тело на руки, бросаю копьё под ноги. Оно послушно поднимается в воздух и плывёт следом за мной. До ущелья путь неблизкий, хорошо, если при быстром беге к вечеру доберусь, так что стоит поторопиться. Ночь в Пустоши не самая безопасная пора. Особенно когда у меня на руках измождённый мальчишка.

`````````````

Увидев меня с бессознательным телом на руках, Аберак роняет дискету, которую собирался изучать. Она гулко ударяется об пол и катится куда-то в сторону. Устраиваю kan в одной из кают корабля. и Са’акона тотчас принимается хлопотать над всё ещё спящим С’Таском, обмывая и перевязывая раны. Перехватываю изумлённо-задумчивый взгляд старика. Аберак кивает и, махнув рукой, удаляется. Иду следом. Он прав, нам нужно поговорить. Я уходил в Пустошь простым безымянным, а вернулся… Затаив дыхание, сажусь на циновке. Как он отреагирует? Прогонит ли? Примет? Старик опускает голову. — Приказывай, Te’kru, — устало, но… умиротворённо (?)… говорит он. — Я подчиняюсь.

`````````````

Аберак терпеливо выслушивает, что именно со мной случилось и что теперь, вернув силу в полной мере, планирую делать. Ни много, ни мало я собираюсь самым наглым образом выкрасть сородичей из-под носа Цедена. Цеден совершил очень большую ошибку, которую я оберну своей победой. С губ старика не срывается ни слова протеста. Напротив, он кивает чуть ни каждому моему слову, а когда я заканчиваю, происходит и вовсе небывалое. Старик поднимается с циновки и, подойдя вплотную, кладёт руку мне на голову. Я не сразу понимаю, что значит этот жест, но стоит мне осознать, как я немедленно склоняюсь в ovulaya. [ovulaya — поклон сидя на коленях, как в Японии или Китае] В стороне тихо охает Са’акона. С почтением принимаю новое имя от того, кого за эти два года (я не раз ловил себя на этой мысли) начал воспринимать как отца. «Сурак» — три согласные и две гласные. Пять букв, отзвук которых сух и горек. Что же, выходит, имя мне отныне — Война. Верно. Аберак прав. Войну я принёс своими поступками в родной дом, и войну, пусть и краткую, я развяжу, чтоб спасти тех, кого ещё можно. Настало время напомнить Цедену, на что мы способны. И пусть из тех, кто ещё в состоянии полноценно пользоваться силой, остался лишь я, но и меня ему с лихвой хватит, если правильно всё рассчитать. — Учитель… — Са’акона осторожно касается моего плеча. — Ведь ты один. А Правитель… Людей у него тысячи, оружие разит без промаха. — Kan, — вздыхаю, — с меня, неразумного, всё началось, и я не имею права отступиться, даже не попытавшись вернуть своему народу свободу и будущее, мечты и надежды. А Цеден… Пока он считает, что неуязвим, у нас есть шанс. Решаюсь повернуться к ней и взглянуть в лицо. Читаю на нём понимание и прощение. — Ты уйдёшь в город? Киваю в ответ. — Не сейчас. Позже. Только когда завершим приготовления. Ты заметила верно — сражения мы не переживём. Значит придётся бежать. И бежать быстро. Я подготовлю пути отступления, вы присоединитесь. — Нет, я иду с тобой, — говорит она твёрдо. Смотрю на неё и не понимаю… Са’акона, девочка, откуда в тебе столько решимости, когда мне, тому, кто живёт дольше тебя, её не хватает? Её глаза янтарно-медовые, похожие на драгоценный камень. Она улыбается и верит в меня безгранично. Я чувствую это и волей-неволей начинаю сам верить в то, что всё получится. Жди меня, Цеден. Мы непременно встретимся. И как бы не болело сердце, в этот раз я не дам ему права голоса. Хватит. Больше не повторится. Чувства — химическая реакция мозга. Они расчудесно, пусть и с болью, поддаются контролю. Из тебя вышел хороший учитель, t’hy’la. Твою науку я усвоил крепко. Когда мы встретимся, от болезнетворной любви к тебе в моем сердце останутся одни только стылые головёшки.

`````````````

Это были долгие, но продуктивные пять лет, за которые изменилось многое. С’Таск окреп и встал на ноги, и теперь, как Са’акона и Аберак, учится, впитывая знания корабельного компьютера как губка. Работоспособность и обучаемость мальчика огромна. Уже полгода спустя он на равных с Абераком и Са’аконой знал всё об устройстве двигателей корабля. Моё же время разделилось на двое. Одна половина была занята штудиями, а вторая медитациями. Я старательно отслеживал разумы остальных сородичей, выкрадывая из-под носа хозяев тех, кто был на грани, как С’Таск. Тех, кто ещё был способен терпеть, я как мог поддерживал. Едва касаясь их сознаний, оставаясь незримым для цефеан, я пел сотни старинных колыбельных, и все сородичи знали — я жив, я здесь, я приду за ними, нужно только подождать ещё совсем немного. Терпение — ключ, отпирающий любые двери и размыкающий любые оковы. За пять лет наша маленькая община увеличилась на тридцать (из которых больше половины дети не старше семнадцати) разумных. Каждый безропотно включался изучение огромных пластов информации. Каждый постепенно оживал, даже в таких скудных условиях расправляя плечи и начиная дышать полной грудью. С каждым новым таким ожившим наши шансы благополучно сбежать с Цефеи всё возрастали. Только когда я уверился, что каждый из тридцати трёх и я сам можем уверенно и без проблем управиться с симулятором полёта, я решился начать претворять в жизнь свою задумку. Оставив сородичей собираться, я двинулся в путь. Мы должны были прибыть к Ёлафир двумя группами. Я первым, Аберак и остальные тридцать — остаться в Пустоши неподалёку и войти в стены города только после моего сигнала. Я отчаянно молился Богам, чтобы план сработал. Чтобы меня не посчитали опасным. Чтобы не напали сразу же, ведь тогда мне придётся защищаться. Чтобы Цеден ничего не заподозрил. И ещё сотни таких «чтобы». У нас был только один шанс, и теперь или пан или пропал. Третьего не дано.

`````````````

Предсказуемо в дорогу со мной отправляются Са’акона и С’Таск. Чудную картину должно быть мы являли собой, когда на рассвете вошли в стены Ёлафир. Взрослый Rihannsu в обтрёпанной красной одежде, опирающийся на копьё, как на посох, и за его спиной двое — почти дети — юноша двадцати и девушка восемнадцати лет. Li-wun выстукивает глухую дробь по плитам литой дороги в такт каждому моему шагу. На лицах прохожих, и взрослых, и детей, я явственно читаю отвращение и неприятие. Как же, раб в верхних районах, а не в бараке?! Немыслимо! Где же хозяева? Куда смотрят?! Закрываю глаза и внушаю им: «Прочь!». Мысль эта бьёт ментальным бичом вокруг меня, разгоняя эту свару падальщиков. Улица перед нами стремительно пустеет. Стража видит нас, движется в нашу сторону и замирает. Алое одеяние моё всё ещё узнаваемо. Так на Цефее имеет право ходить только пара Правителя. Но я уже седьмой год как должен быть мёртв, не так ли? Интересно, какую версию скормил им Цеден? Отчего я скоропостижно покинул мир живых? Улыбаюсь, глядя на их сереющие от ужаса лица. Они идут следом за нами к высокому шпилю дворца. Движутся нерешительно, поодаль. Боятся. Я чувствую их страх. Он плотный, липкий и вязкий. Роботы — механические слуги — узнают мой пульс и дыхание. Сканер привычно, знакомо пиликает и считывает сетчатку. В железных коридорах крепости всё так же гуляет звучное эхо. Цеден здесь. Я знаю. Я чувствую. Нить уз ведёт меня, манит, тянет, тащит вперёд. Сердце стучит всё быстрее… Ско-ро-ско-ро-ско-ро… Сейчас! Двери распахиваются, и музыка в огромном зале взвивается ввысь. Разве сейчас какой-то праздник? Не припомню… Зала полна гостей; они смеются и радостно галдят. В самом дальнем конце, на возвышении… Здравствуй, боль моя, Цеден. Вот и свиделись. Мужчина на троне хмурится. Недоволен? Внимательно прислушиваюсь к узам. Нет. Не то… Понимаю вдруг, что он меня попросту не узнаёт. Слишком давно видел меня свободным, а не изукрашенной разряженной куклой …

`````````````

Поднимаю голову, беззастенчиво осматриваю правителя, опираясь на посох. Улыбаюсь как годы назад, и в змеиных глазах его сверкает понимание. Цеден вскакивает, машет рукой, а я замечаю, наконец, что у изножья трона на пышных подушках сидят двое юношей, похожих на него как две капли воды. Долгожданные сыновья. Такие взрослые. Им лет по семнадцать, не меньше. На лице моем не дрогнул ни единый мускул, на душе гадко. Эти двое — лишнее напоминание мне о моей слепоте. Оглядываюсь. Где же их мать? Она же должна быть подле Правителя — как и я когда-то — в алом и золоте… — Стоп! — кричит Цеден, пока сотни мыслей проносятся в моей голове. Музыка стихает с резким жалобным всхлипом. И танцоры, и фокусники разбегаются, давая мужчине дорогу. Цеден спускается вниз по ступеням, идёт ко мне и вдруг обнимает… Меня омывает волнами тепла и счастья. Золотая нить уз поёт, торжествует. — Сунвар! Я и надеяться не смел… — шепчет Правитель на моём родном наречии, а я… моё сердце пропускает удар. Разума осторожно касается тонкий ментальный щуп, и меня словно ледяной водой окатывает. Шепчутся гости, когда я делаю шаг назад, отмахиваясь от настойчивого паразита. Качаю головой. Мне хочется расхохотаться adun в лицо. Ошибся Цеден, решив, что сможет притвориться. Я явственно вижу причину такого глупого, буквально отчаянного хода. Семь лет — краткий миг для меня, но его не пощадили. На висках в чёрных волосах видны седые пряди. У стены, рядом с резной колонной, сидят прикованные цепями двое моих собратьев. Их головы опущены, в душах безысходное отчаяние. Понимаю: он пытался найти мне замену, но не вышло. Часы цефеанца снова возобновили ход. Блок наших уз и моя горькая неприязнь ускорили их такт. Цеден напуган. Он привык уже к мысли, что будет жить две, может три тысячи лет не старясь, а тут стремительное, даже по их меркам, старение… — Я пришёл сюда потребовать свободы моему народу, — отвечаю так же на нашем, непонятном для его придворных, языке. Вижу, он понимает, какое я сейчас делаю ему одолжение. Звенят цепи, когда двое собратьев поднимают головы и неверяще смотрят на меня. В их чувствах хаос и смятение настолько сильны, что цефеане в зале подаются вперёд, чуя добычу. Осторожно глажу трепещущие сферы их сознаний, утешая и успокаивая. «Чуть-чуть подождите, — прошу. — Каков бы ни был итог этой беседы, из дворца вы уйдёте вместе со мной» Цеден изумлён. Никогда ещё не слышал он от меня подобных речей. — Потребовать?! — повторяет он и тянется ко мне, чтобы… что? Не хочу выяснять. Закрываю глаза, и металл вокруг меня отзывается звучным гулом. Пол под моими босыми ногами раскаляется до бела, заставляя Цедена спешно отступать вверх по лестнице. Жар огибает собратьев и улыбающихся Са’акону и С’Таска. Вокруг слышатся испуганные изумлённые вскрики. Свита Правителя боится. Усмехаюсь, внутренне испытываю мрачное удовлетворение — никому из них не жить, они ведь видели страх Цедена, а этого adun им не спустит. — Да, именно так, — вновь повторяю. — Здесь и сейчас, я требую. — Занятно, — прошипел он, оглядывая раскалённый пол, и кивнул мне в сторону резных дверей.

`````````````

Двери гулко захлопнулись за спиной, и Цеден, уже справившись с гневом, снова развернулся ко мне. Фальшивая забота заполняет наши болезненные узы, бьёт по нервам. — Расскажи, как ты? Эти годы… — шепчет мужчина, в глазах тревога. И хватает же наглости… Нет ему теперь нужды притворяться и скрывать своё истинное отношение, но он всё продолжает играть. Гадость. — Когда Цорн вернулся и сказал, что ты зачем-то сбежал в Пустошь, я места себе не находил! Мы искали… Он говорит ещё много чего. За одну его фразу я зацепляюсь. — …хранил всё время. — Хранил? Мой кулон? — опускаю голову. Усмехаюсь. Врёшь, Цеден. Ой, врёшь! Ты забываешь, что я его чувствую… — Не его ли, — говорю, — я видел вот только на груди одной из танцовщиц, adun? Цеден каменеет. — Я понятия не имею, как… — Лжёшь. Перестань уже, Цеден, — ментальный щуп его воли, который вновь попробовал присосаться к моему разуму спешно отдёргивается, получив сильнейший удар. Цеден кривится и сплёвывает на пол сгусток крови. В глазах его ярость. Что такое? Ожидал хлебнуть от моих эмоций силы, да не вышло? — Хватит, — обрубаю я. — Неужели не видишь, что я больше не верю наведённым тобой ощущениям? — Допустим, — кивает он, и тепло, витающее вокруг меня, стремительно исчезает, сменяясь прохладным воздухом. Узы обиженно звенят, не понимая, что происходит. — Допустим, чувства мои не столь сильны, как тебе хочется, но это вовсе не значит, что ты мне чужой. За столько лет я привык к тебе. Это разве ничего не значит? Мне снова хочется смеяться; схватиться за живот и согнуться пополам, стирая выступившие в уголках глаз слёзы. Ладно… Хорошо же… — Привык ко мне? — вкрадчиво переспрашиваю, стараясь перебороть гадливость и сделать голос свой как можно мягче. Цеден затаил дыхание, наблюдая, как я мягким, стелящимся шагом подхожу к нему. — Ко мне… — выдыхаю ему почти в губы, — или… к тому, что пока я был рядом, ты не старился?! — рявкаю, заставляя его отшатнуться и заморгать. — Ты говорил, мы связаны, — он говорит обиженно, как избалованный ребёнок. — Говорил, что мы неделимы. Что волю мою ты как свою примешь. А сам?! Обогнув замершего цефеанца, подхожу к окну и смотрю на улицы Ёлафир. — Что ты видишь, Цеден? — спрашиваю. Он растерянно оглядывает свои владения. — Цефею великую и сильную. — Забавно, но я вижу совсем другое. — И что же? Не поделишься? Я ведь не могу увидеть за тебя. — А стоит ли? — Сунвар, прошу, позволь нам попробовать снова, — взывает Цеден, но нет больше надо мной его власти. Не меня он зовёт. Тот, кто ему нужен, умер от рук Цорна. Да, Цеден всё ещё мой t’hy’la, но нет во мне больше чувств. Он сам их выжег. — Всё изменилось, — отвечаю холодно и отстранённо. — Что может помешать нам? — Цеден делает вид, что не понимает. Как же он смешон. — Ты знаешь. Ты приказал меня убить. — Что? — на лице искреннее недоумение. Усмехаюсь: t’hy’la… На что ты рассчитываешь, любимый? Неужели ты ждёшь, что я, как и в самом начале нашего пути, буду слепо, с восторгом внимать тебе? Нет, теперь я учёный. Тобой выученный. Теперь тебе придётся послушать. И не просто послушать, но и услышать. — Говоришь, мы связаны, — откликаюсь эхом. — Да, это так. Опустим тот неизмеримо мелкий факт, что все мои усилия вернуть Цефее приличный облик ты свёл к нулю. Забудем и то, что ты лгал мне, и о Цорне, когда он вещал о том, что ты велел удавить меня, тоже не будем вспоминать… Да, я слышал их тогда, — безмятежно говорю я, а Цеден с каждым словом каменеет. — А потом видел в нашей спальне чудесную сцену, и разговор после тоже был занимательный. Открыл мне глаза на многое. Не в этом дело, Цеден. Пусть бы… Но как быть с тем, что по твоему приказу у моей планеты забрали сердце? Что нам делать с тем, что твои люди пленили мой народ и паразитируют на нас, словно черви под корой деревьев? И ты… Тот, следом за кем я когда-то покинул дом… Кровь тысяч детей моего народа на твоих руках. — Таково бремя власти, — пожимает плечами он, и мне становится тошно. — Я делаю то, что приносит благо моим людям. — И несёшь гибель… — Рабам… — Моим собратьям! — срываюсь наконец я. — Я один из них! Как ты можешь ожидать, что я встану подле тебя, пока они страдают от твоей руки?! Ты, давший слово, клявшийся, что мой народ найдёт здесь дом?! Цеден смотрит в ответ с яростью. Он явно обиделся и рассвирепел. — Так ты вернулся только затем, чтобы оспаривать мои решения? — голос его клокочет, ноздри раздуваются, а глаза горят. — Мне жаль, — киваю, — но это так. Внезапно Цеден начинает смеяться. — И ты всерьёз рассчитываешь, что я, в угоду тебе, отпущу их? Ох, Сунвар, ты не меняешься. Всё так же глуп и наивен. Мои руки сжимают древко копья. Вдох… Выдох… Спокойно, Сурак, спокойно. Ты знал, что просто не будет. Знал, что Цеден не выпустит твоих сородичей из своих лап. Слишком мы ценны — раса телепатов — сильных, чувствующих остро и ярко. А цефеанам, чтобы жить, была нужна как раз такая подпитка. — Я глуп? Быть может, — соглашаюсь. — Но всё же тебе придётся меня выслушать и услышать. Отпусти нас… — И что же ты сделаешь, если нет? — ехидно скалится он. — Что ты можешь против меня? Я уже размышлял о том, когда шёл сюда. Есть у меня ответ. Я долгие часы, секунда за секундой, думал, взвешивал, принимал решение. Оно далось мне неимоверно трудно, но между цефеанами и собратьями я выберу вторых. И, увы, ничего иного не приходит мне в голову, как… Впрочем, ни слова не покидает моих губ. Ему не стоит знать. Я разворачиваюсь и иду прочь. За спиной слышу его голос: — Ты что, думаешь, что я позволю тебе уйти?! Усмехаюсь. — Позволишь, — пожимаю плечами, и бросаю ему в лицо ещё один козырь, о котором он и думать забыл. — Ведь мне известно, что произошло в день смерти твоего отца. Известно мне и то, кто стал причиной смерти твоего брата — законного наследника Цефеи. Как думаешь, что будет, если вдруг сейчас в головах твоих придворных лизоблюдов появится чудная картинка? — Ты не способен… — выдыхает он и умолкает, потому как перед его глазами разворачиваются дивные картины прошлого. Цеден бледнеет, понимая, что я вот так, единым махом пробил его ментальный щит, а он не почувствовал. Да, в сознаниях цефеан природный барьер, но любую стену можно сломать. Привыкнув, что я не лезу ему в голову, Цеден решил, что я не могу преодолеть защиту. Могу, adun, ещё как могу, но тогда посчитал себя не вправе делать это, а следовало бы. Столько ошибок мог бы избежать. Скалюсь ничуть не менее язвительно, чем давеча он. — Ты позабыл, кого брал супругом, Цеден, — отвечаю. — Могу напомнить. И тогда при любом раскладе тебе конец. — Тебе не поверят, — выдавливает он. — Найдутся те, кто поверит, — говорю я, опуская ладонь на ручку двери. — Не всем по нраву, что ты живёшь так долго и так долго правишь. Как думаешь, что они сделают? Отчётливо слышу, как он скрипит зубами, но не предпринимает попытки удержать меня. — Ты ничего не добьёшься! — Посмотрим. Резные створки расходятся в стороны, и я выхожу к замершим в ожидании гостям и ученикам. Повинуясь моей воле, мой кулон с jasif срывается с тонкой шейки одной из танцовщиц и секунду спустя оказывается в моих руках. Подхожу к прикованным цепью собратьям, которых уже гладит по голове жалостливая Са’акона. С’Таск с видом разъярённого сехлата оглядывает цефеан, в случае чего явно готовый закрыть девушку собой. Оборвать железные звенья — дело пары минут. Двое неверяще глядят на обрывки металла. Касаюсь их лиц, запястий, плеч и тонкая ниточка между нами начинает светиться нестерпимым яростным светом, выжигая узы, что связали их с хозяином… с Цеденом… «С’Кэр, Сайек, проснитесь, если хотите жить!» — мой мысленный приказ заставляет их очнуться от оцепенения. Иду прочь и слышу, как они встают. Звенит цепь в такт нетвёрдых шагов.

`````````````

Закат над Ёлафир догорел, и хозяева вернули свои игрушки в бараки. Прислушиваюсь к отзвукам нитей и с облегчением вздыхаю — все живы, путь и здоровыми многих назвать затруднительно. Я так боялся, что Цеден решит отыграться на тех сородичах, кто был под рукой у его подпевал, но нет, adun не решился, справедливо опасаясь, что ответ мой последует незамедлительно. А это значит, что в выводах своих я был прав — он выждет, чтобы потом нанести один смертельный удар. Что же, пусть выжидает. Его ошибка в том, что он всё ещё считает меня неотёсанным дикарём. Он позабыл, что я много лет жил с ним бок о бок. Я учился, чтобы быть ему достойной парой. Да, сравнивая свои знания сейчас и тогда, я понимаю, что предоставляемая мне информация тщательно отбиралась, из библиотеки были убраны книги и диски с теми данными, которые могли навести меня на ненужные мысли. Но, Цеден, в гордыне своей, позабыл разузнать о природе наших уз. Они ведь работают в обе стороны. И пусть тогда я не пользовался этим, не желая вторгаться в личное пространство супруга, то за последние пять лет, я проделал немалую работу, просеивая поверхностные отголоски его мыслей. Я теперь знаю все, что знает он. И не побоюсь воспользоваться этим знанием. Из тёмных утлых подворотен ко мне стекаются собраться. Они ждали, знали, что я иду, и всё равно не могли поверить. Голоса их звучат почти что хором, короткими, захлёбывающимися любопытством возгласами. Они то и дело перебивают друг друга. Я не спешу их прерывать — молчу, пристально глядя в глаза всем и каждому, кто вышел ко мне, кто собрался вокруг, стремясь коснуться хоть края полы одежды. Добравшись примерно до центра улочки, которая всё больше и больше заполняется народом, сажусь на литую железом мостовую и закрываю глаза. Собратья окружают меня, продолжая говорить. Постепенно речь их спадает до шёпота, и потом вовсе стихает. Они — мои сородичи, одного цвета у нас кровь. Они всего лишь дети в сравнении со мной, каждому из них не более тридцати. Сердца их бьются в моих ладонях, каждого сейчас ощущаю как себя, и мне хочется выть, насколько им плохо. Нежеланные узы пригибают к земле, губят волю, дробят души. Ничего. Совсем немного осталось. Скоро, уже скоро этот кошмар прекратится. С губ моих срывается хриплый возглас. Зрелище, открывающееся мне, ужасно. Нет во мне сил сказать хоть что-то, но они понимают. Ближайшая сидящая ко мне девушка, качнувшись вперёд, сгибается чуть ни пополам и утыкается носом в мою ладонь, крепко сжимая её тоненькой, как птичья лапка, ручкой. Те, кто находятся дальше, тянутся, цепляясь друг за друга, и замирают, когда осознают, что прикосновение к товарищу отзывается так, будто они касаются меня. Размыкаю непокорные губы и шепчу: — Простите за то, что шёл так долго… На большее меня не хватает. Их разумы — все полторы тысячи — сейчас передо мной, как открытая книга. Они опутаны, словно трясиной, красно-чёрными нитями, не вызывающими ничего, кроме тошноты. Нити поддаются неохотно, приходится, переборов гадливость, коснуться каждой, «замораживая» её. Да, хозяева всё ещё будут чувствовать свои игрушки, но теперь хода в их головы цефеанам нет. Удостоверившись в том, перепроверив всё ещё раз, осторожно вкладываю в головы вскинувшихся, внимающих мне детей план действий. Они только молча кивают. Слова между нами излишни. Я сказал, они услышали и запомнили. Они сделают всё так, как нужно. Теперь дело только за мной.

`````````````

Погрузившись в wh'ltri, я сижу всё там же, посреди главной улицы в «нашем» квартале. Квартал по кругу оцепила цепочка стражи. [wh'ltri — лёгкая форма медитации] Я терпеливо жду, когда по ту сторону тусклых золотых уз улягутся страсти. Цеден должен привыкнуть к мысли, что я в городе. Должен увидеть, что сородичи «не слушают и не слышат меня». Должен успокоиться и перестать ждать удара. Я знаю, что в конечном счёте будет именно так. Я знаю, как он мыслит. Он обожает действовать, если не может, теряет интерес. Да, есть в его окружении те, кто не посмеет расслабиться, обосновано считая меня опасным — тот же Цорн, — но сам Цеден посягательств на свою власть не потерпит. Даже в малом. Стоит Цорну заикнуться о том, что нужно что-то делать, как adun тотчас поставит его на место. И стоит ему так ошибиться, я нанесу удар.

`````````````

Цедена колотило ещё восемь суток. В голове его одно решение сменялось другим, а мысли путались. Он бросался из крайности в крайность: то убить нас, то пощадить, то уничтожить. То отпустить…. Я с замиранием сердца следил… Во мне всё ещё теплилась надежда: а вдруг?! Но нет, неизменно в моём adun побеждала жадность. Виновны были все, кроме него, и как подтверждение его измышлений — собратья не прекословили хозяевам, как и прежде; люди ему докладывали, что со мной, сидящим на улице, после того, как разошлась толпа, никто так и не заговорил. Я, словно, был вычеркнут ими из картины мира. На десятый день оцепление было снято и стража убралась восвояси. Золотая нить злорадствовала. Я всё также ждал, ведь ждал и Цеден. Он хотел узнать, что мы предпримем. Ничего. Совсем ничего. Мы тебе не противники, я не соперник…

`````````````

Никто из цефеан не заметил, как в ночь на двадцатый день фигура в алом, постоянно находившаяся на одном и том же месте, исчезла. С ней исчез и один из патрульных, кто должен был караулить бараки.

`````````````

Когда я ступаю на территорию здания, куда привёз меня на патрульном каре замороченный стражник, сердце моё делает попытку сгореть от боли. Как же, я же собираюсь причинить боль t’hy’la. В зародыше давлю порыв опустить руки и забросить задуманное. Без толку плакать над разлитым чаем. Нужно вытереть уже лужу и заварить новый. Да, вкус будет другим. Но кто сказал, что непременно хуже? Вокруг тишина. Прищурившись, оглядываюсь — так и есть. С углов алым глазком мне подмигивают камеры. Стоит появиться на одной из них, и грянет тревога. Хм… Убрать их, не подняв паники, не выйдет, но если сдвинуть? Миллиметр там, волос здесь, вот и получается слепая зона перед дверью. Мне хватит. Проскользнув внутрь огромного ангара, вздыхаю с облегчением. Одновременно с этим хочется закатить глаза. Цефеане настолько самонадеянные… Внутри. Перед вторыми дверьми никаких камер, ни даже ловушек. Я бы не удивился, если бы были… Я ожидал подобного, но, видимо, считается, что внешний периметр никому не преодолеть. Хм… ну, может быть и так. И правда, кому? Никто из простых цефеан против правителя не пойдёт — слишком вбито в голову подчинение знати. Знать же сюда без ведома Цедена или Цорна никто не пустит. Что же, мне только на руку подобное небрежение. Прислонившись лбом к прохладному металлу стены, стою, не решаясь войти. Там, по ту сторону — наше, Rihannsu, наследие. Да и сомнения… Сомнения не дают покоя. Я знаю точно, внутрь войду я, но вот кто выйдет — это большой вопрос. То, что я задумал, просто, но и чудовищно жестоко одновременно. Нельзя после подобного остаться собой. Наконец, решаюсь. «Пора», — мысленный приказ уносится вдаль, туда, где неподалёку уже ждут Аберак, Са’акона, С’Таск, и с ними ещё тридцать детей, что так рьяно учились все эти годы. Ответ приходит практически сразу. Они услышали-поняли-готовы действовать. Сосредоточившись, опускаю руку на замок, выжигая его вместе с электронной начинкой, и, вцепившись в тяжёлую железную плиту, упираюсь ногами в пол. Цеден, t’hy’la… Нет у меня времени спорить ни с тобой, ни с собой. С каждым днём мои дети слабеют всё сильнее. Мне жаль… Мне искренне жаль тех, кто погибнет сегодня, но, не пожелав услышать, ты не оставил мне выбора.

`````````````

Дверь поддаётся нехотя, но открыть её всё же удаётся, и я получаю возможность ступить внутрь. Ладонь моя непроизвольно сжимает кулон, что покоится в алых складках у меня на шее. Jasif… Редчайший даже на T’Khut, его родине, драгоценный камень. Когда я был маленьким, Мать объясняла: jasif — застывшая кровь земли и от того редка. Слишком глубоки вены, чтобы она сочилась чаще и больше. Уже здесь, на Цефее, я узнал о том, что многие минералы образуются в природе неимоверно сложно. Разные элементы должны встретиться в почве в строго определённых пропорциях. Ещё погодные условия и много других факторов должны совпасть, и тогда мы получим всего-то одну-две крупицы желанного элемента. Если крупиц элемента много, они могут срастись в единый кристалл. Такие кристаллы мы на T’Khut и находили в разных глубоких пещерах. А Цеден… Цеден не хотел ждать. Он хотел сразу и много этого камня, который был в разы лучшим топливом, чем их радан. Его люди по песчинке просеяли нашу землю, запустили руки в ядро планеты, выкачав jasif и искусственно спрессовав его в блоки нужных размеров. Всего-то пара сотен тысяч тонн камня, но давали жизнь целой планете. Смотрю на изумрудный, как моя собственная кровь, кристалл, небрежно громоздящийся на полу, и благоговением касаюсь их. Столько много за раз я никогда не видел. Сердце T’Khut лежит передо мной, вырванное из каменно-лавовой оболочки и всё-ещё едва слышно пульсирует. Двигаюсь среди этих кристаллов и затем, взобравшись прямо на блок, добираюсь до центра. Усаживаюсь на колени и осторожно касаюсь jasif своей волей. Ощущения просто невероятные. Запредельные. Тело моё наполняется силой, волнами тепла разливающийся в крови. Сила целой планеты сейчас дремлет в моих ладонях, готовая в любой момент обрушиться на тех, на кого укажу, и повергнуть их к моим ногам. Вздыхаю, собираясь с мыслями. Мне нужно не просто ударить, но ударить предельно точно. И в этом мне помогут ученики. Они ведь вокруг Ёлафир, каждый на своём, заранее оговорённом, месте. Их глазами вижу границы города и мысленно накрываю его сетью. Снаружи раздаются возмущённо-встревоженные вопли и следом вой сирены. Охрана наконец-то заметила неполадки в камерах. Возможно, нашли мёртвого патрульного и спохватилась. Хороши сторожа! — усмехаюсь. Приоткрытая мной дверь распахивается, и внутрь врываются вооружённые цефеане. Они замечают меня почти сразу, бегут ко мне и не успевают. Сила моя скручивается тугой спиралью и сильнейшим ментальным ударом впивается в их разумы. Вся моя боль, вся злость и страх сплелись в нём воедино. Страшная, непримиримая смесь. Глаза охранников закатываются, и они как подкошенные падают на пол, из приоткрытых ртов сочится кровь. Чувствую, как удар высасывает всю мою силу до капли, не оставляя даже крохи. Тянусь к jasif и чувствую, как T’Khut отзывается в последний раз, отдавая мне всю силу до капли. «Быстро!» — я сейчас совершенно себя не контролирую, и мой мысленный крик разносится на лиги в стороны. Перед глазами картинка, как сотни сородичей подхватываются с мест, срывают с шей хозяев (если удар застал тех поблизости) ключи от ошейников и бегут на улицы. Кристалл под моей рукой осыпается тусклым песком, принимая меня в объятия осыпи, смягчая удар от падения. Правильно, всё верно… Он отдал всего себя, усилив мою мощь в сотни тысяч раз на краткий миг и позволив мне оглушить всех укрытых сетью цефеан, и… — изумрудное крошево скрипит на зубах — …и убить всех тех, чьи узы с моими сородичами я перехватил… От осознания содеянного мне становится дурно. Да, я уже убивал. Ловчих. Одного или двух… не больше пяти за раз, а теперь… Теперь я единым махом уничтожил 1500 разумных. Да, чудовищ, да, садистов и убийц, но всё же… Пошатываясь поднимаюсь на ноги. — Shaya tonat, — срываются с моих губ слова благодарности, когда я кланяюсь серому песку, что остался от сердца нашего дома. Словно услышав меня, по этой массе пробегает стайка ярких искорок. T’Khut услышала и попрощалась… Грудь обжигает прохладой, и рука моя вцепляется в кулон-кристалл. Что? Я же через него работал… Почему же тогда он цел? Трясу головой. Нет времени думать об этом. Нужно уходить. Нужно спешить, пока наши «гостеприимные хозяева» не очнулись, не опомнились и не бросились следом. [Shaya tonat — Благодарю Вас за помощь] Если не успею, у С’Таска есть мой приказ — уходить без меня. Пытаюсь сделать шаг, и вынужден схватиться за стену. Даже при помощи jasif, этот удар дался мне нелегко. Во рту ощущается приторно-солёный вкус крови. Перед глазами пелена тумана. По щеке течёт что-то. Касаюсь пальцами — они окрашиваются зелёным. Судя по тому, что звук собственных шагов звучит слишком глухо — уши у меня тоже забиты кровавыми сгустками. Сцепив зубы, заставляю своё тело двигаться. Раны и боль — всё потом. Нет сейчас на это времени. В лицо бьёт прохладный ветер, бросает в нос пригоршню пепельной пыли. Закашлявшись, пытаюсь утереть лицо, и ноги подкашиваются. Падаю в песок. — Вставай, — шепчу себе под нос. — Вставай. Нужно встать! Сцепив зубы, поднимаюсь, и тяжело перевожу дух. Сосредотачиваюсь, стараясь активизировать остатки сил. Вдох… По телу растекается приятное тепло… Выдох… Каждый мускул вздрагивает, мышцы начинают петь, подрагивая от нетерпения. Срываюсь с места и бегу в сторону Ёлафир. По прямой быстрее всего. Успеть бы добраться…

`````````````

Улицы Ёлафир совсем не напоминают себя прежних. Разум устало отмечает, что число жертв моих деяний возросло в геометрической прогрессии. Повсюду разруха и сотни разбитых машин — многих мой удар застал в карах, и водители, теряя сознание, на полном ходу врезались в здания, сбивали прохожих. Выходит, руки мои не просто по локоть в крови. Нет, я искупался в чёрно-фиолетовой жидкости по самую маковку и теперь уж не отмыться. Сколько из погибших дети? Мне страшно думать об этих цифрах… Что же, выходит, я ничем не лучше Цедена… Воистину, мы t’hy’la — стоим один другого. Обрываю себя… Потом! Сожаление… Испуг… Отвращение… Всё потом! Мои дети ничуть не менее важны. Даже более! Ноги несут меня в сторону космопорта мимо знакомых ворот, откуда слышится утробное надсадное жалобное завывание. Замираю как вкопанный перед входом в заповедник, который когда-то давно подарил мне adun. Я был так рад этому подарку — как же… Кусочек дома… Пару секунд нерешительно топчусь на месте, времени нет… но… Вой повторяется… Звери — четыре ле-матьи и пятеро сехлатов — чувствуют, что что-то происходит. Они почуяли отголосок воли T’Khut. Они напуганы. Они тоже хотят на свободу. Они отчаянно скребут тонкий слой почвы, обнажая железо пола клетки из-под небольшого слоя дёрна. Они вгрызаются зубами друг дружке в ошейники, стремясь сбросить их. Подхожу ближе и закрываю глаза. Как могу, спешно формирую образы корабля и космоса. На последней картинке звери недружелюбно скалятся — даже спустя столько лет воспоминания о перелёте с T’Khut, когда даже не их, но их родителей рассовали в клетки, им неприятны. Вздохнув, поспешно продолжаю. Моя мысль-предложение бежать с этой планеты вместе с нами зверям не особо понятна, но они осознают, что я предлагаю им уйти искать новые охотничьи угодья. Снять ненавистное железо с шеи и вместе спастись от страшных, чуждых нам хищников, которые причиняют боль. Рычание мало-помалу стихает, и я распахиваю двери, благо коды самоуверенный мой супруг не сменил. Трачу бесценные минуты, чтобы последними крохами силы выжечь замки и на ошейниках. Эти нехитрые манипуляции окончательно опустошают меня, и я опускаюсь на искусственную траву. Упасть мне не даёт тёплый чешуйчатый бок, ле-матья подставляет холку, позволяя опереться на себя. Пушистая шкура сехлата оберегает, удерживая от того, чтобы завалиться на бок.

`````````````

Воздух, наполненный гулом прогревающегося двигателя, едва слышно гудел. Я слышал его издалека, и в тот миг не было для меня музыки слаще. Эти звуки вибраций пели мне о свободе, торжественно скандируя эту мысль как лозунг. Когда мы (орава хищников и я на спине одной из ле-матий) врываемся на территорию порта, то вызываем нездоровое оживление. Са’акона первой преодолевает оцепенение и спешит ко мне, помогая спуститься со спины кошки. Звери, видимо, убедившись, что я в надёжных руках, гуськом направляются в сторону опущенного трапа одной (самой большой) из Кораблей-Птиц. Спешу коснуться связи и предупредить сородичей о том, что они не опасны. Не сейчас, во всяком случае. Нынче мы — товарищи по несчастью. Мои ученики, кивнув, спешно возвращаются к работе, готовя звездолёт к отбытию, помогая устроиться внутри еле держащимся на ногах сородичам. Аберак хмурится, но кивает. От старика приходит мысль, что зверей он устроит в одном из грузовых отсеков. Отлично… Устало опускаюсь на пол и прислоняюсь спиной к опущенному трапу. Наблюдаю, как один за другим, один за другим, представители моего народа длинной шеренгой скрываются в глубине корабля. Страшная мысль приходит мне в голову, и спешу вцепиться в нити уз, снова проверяя… Нет, все как один здесь. Ни единого в городе не осталось… Успокоено вздыхаю. Мимо меня тихой тенью проходят С’Таск, С’Кэр и Сайек, спеша претворить в жизнь какую-то задумку. На грани сознания мелькает их намерение. Прислушиваюсь и не останавливаю. Пусть их. Им полегчает, и, в случае чего, даст нам лишнее преимущество. Есть пара минут передохнуть перед тем, как…

`````````````

По космопорту разносится вой сирены, и я понимаю, что мы не успели. По наши души пришли прежде, чем нам удалось сбежать. Поднимаюсь на ноги и оглядываю сородичей. Они застыли в ужасе. Много, слишком много ещё не успело попасть внутрь корабля. Узы тревожно звенят… Вот как… Выходит, тех, кто пришёл, ведёт сам Цеден. Что же, так даже лучше, наверное… Я боялся того, что так будет, но в то же время, ждал подобного развития событий. Почему? Наверное, просто не желал оставлять за спиной подобный… неразрешённый конфликт. Теперь же нет у меня иного выбора, кроме как встретиться с ним лицом к лицу, взглянуть в оскаленную пасть чудовища, имя которому — страх, и победить, ибо я сильно сомневаюсь, что Цеден спешит сюда пожелать нам счастливого пути. Из-за массивного грузовоза вдалеке вывернул отряд закованных в броню солдат. Нас от него очень удачно скрывает вереница маленьких шхунок. Поворачиваюсь. Са’акона в ужасе жмётся к С’Таску. С’Кэр и Сайек отчаянно стараются не показывать, как им страшно. Остальные собратья переглядываются. Женщины прижимают к себе детей, готовые укрыть собой. Мужчины находят в себе силы выпрямиться и крепче сжать в руках прихваченное из домов хозяев оружие. Все готовы сражаться до последнего. Из недр Птицы доносится решимость остальных выйти обратно на площадь с вступить в бой. Качаю головой. Ни в коем случае. Не в том они состоянии, чтобы воевать. Опираясь на копьё, выхожу в центр причальной площади, давая знак сородичам, чтобы оставшиеся поспешили взойти на борт. Я выиграю время… Надеюсь…

`````````````

Не знаю, чего ожидал Цеден, но, кажется, точно не того, что я выйду к нему один. Цефеане за его спиной — десятка два, оказавшихся самыми крепкими и устойчивыми к воздействию — скалятся, радуются чему-то, глупые. Неужели думают, что раз я один, то беззащитен? Судя по лицам, так и думают, и только Цеден предельно собран. Он кричит, ярится, бросает мне в лицо ультиматум — сдаться и нас пощадят. Я отвечаю, что лучше умру, но никто из моих сородичей… в цепи не вернётся. Ни за что… Даже если альтернативой станет смерть. Предлагаю ему не обострять и позволить нам уйти. — Уйти?! Ты сейчас помрёшь, как последняя крыса, и тогда мы… — скалится один из сыновей Цедена, полагая, видимо, что так и будет. Цвия, кажется, впрочем, я не уверен, да мне и плевать, если честно. Если сунется, то сдерживаться я не стану. Слишком многое поставлено на кон. — Тихо! С отстранённым интересом смотрю, как Цвия получает затрещину. Рука у adun тяжёлая, и мальчишка летит навзничь, держась за ухо. Он не понимает, не чувствует того, что я опасен. Зато это прекрасно известно Цедену, и он спешит убрать его из-под моего удара, если таковой последует. Брат Цвии, Циан, неприязненно морщится, но не спешит раскрывать рот. Быстро учится… или просто инстинкты более развиты? Цеден снова разворачивается ко мне. По лицу его вижу, как он напрягся, ожидая с моей стороны подвоха. Улыбаюсь — правильно, adun, подвох будет. Я не разочарую тебя. Цеден открывает рот, чтобы что-то сказать, скорее всего, отдать приказ открыть огонь, но опережаю его. Его солдаты не успевают сдвинуться с места. Пол под их ногами раскаляется добела. Только тронь и обожжёшься насмерть. Вместе с тем выдыхаю в его изумлённое лицо призыв сразиться до смерти. — Ты… — шипит он. — Как ты посмел?! Ты мне не ровня, чтобы… Ветер подхватывает и уносит мой смех. — Я Rea Rihannsu, ныне — полноправный Te’kru, — голос мой отражается от массивных тел кораблей, приобретая причудливое многозвучие. — Мы равны! Откажешь мне в поединке и потеряешь честь! Лицо Цедена искажает ярость. Он знает, что я прав. Знает, что не может отказаться. А воины не смогут вмешаться, иначе опять же бесчестье. Народ Цефеи просто не примет его обратно своим правителем. Да те же стражи, что сейчас с такой ненавистью смотрят на меня, его первыми и растерзают. Цеден неуверенно косится то на них, то на меня. В голове его роятся мысли, относительно того, сумею ли я провернуть трюк, который обещал и перекинуть картинку происходящих событий в головы остальным жителям, помимо стражи. Щерюсь — ещё как сумею, и сделаю! Он понимает всё по моему лицу, и сплюнув на пол, шагает ко мне, снимая с пояса короткий, тонкий и плоский ритуальный меч.

`````````````

Мы не тратим больше время. Словно со стороны вижу, как t’hy’la мчится ко мне, намереваясь убить, а в моих руках пляшет копьё. Тело моё движется будто само, будто сотни моих предков-воинов вдруг, разом заговорили в моей, стынущей от ужаса крови. Закрываю глаза, позволяю себе отдаться этому последнему танцу и понимаю, что правду говорят: за секунды боя можно узнать о ком-то больше, чем за долгие годы мирного сосуществования. В краткий миг мне открывается горькая истина: мы друг без друга словно поломанный механизм. Детали есть, но сами по себе почти не работают. Мы сильнее обстоятельств, но, вот забавно, слабее один другого. Мы — t’hy’la, но едиными так и не стали. Нас никогда друг у друга не было. Наши чувства были ложью, но даже это смогло накрепко связать нас. Пусть и не как счастливых возлюбленных, но как врагов. До смерти, в смерти и после неё, ибо какому чувству быть столь же сильным, как любовь, если не её антиподу — ненависти? Лезвия со скрежетом сталкиваются. Цеден силён. Очень силён, вдвое сильнее меня. Да только я проворнее. Там, где он медленно замахивается и страшно рубит, я успеваю ужалить раза два или три и тотчас исчезнуть с пути клинка. Мы пляшем, и время замирает, глядя на нас. Но вот его рука впивается в моё запястье, он стремится вырвать li-wun… и мне открывается его разум. Я впиваюсь в него, со всей силы тяну вниз. Я похож на жертву кораблекрушения. Я отчаянно стараюсь выплыть, утягивая его всё ниже. Когда он падает, оступившись, сердце моё не пропускает удар и ни струны в душе не ёкает. — Сунвар… — срывается в хрип Цеден, протягивая руку к моему лицу. Нет! Зажмурившись, я обрушиваю копьё вниз. Острая игла раскалённого добела наконечника, как мягкое масло, вспарывает доспех захрипевшего цефеанца. Его лицо искажено гримасой изумления и боли. Он до последнего не верил, что я способен убить его. Золото уз распадается на обрывки, причиняя неимоверную боль. Не ему, но себе я только что вскрыл грудь и пробил лезвием сердце. От моего беззвучного вопля его воины падают, зажав уши руками. Из глаз их льются кровавые слёзы. Моим плачем стонут и осыпаются вдалеке скалы. Земля дрожит. Цефея почти мертва, но даже она на миг оживает и вторит моим рыданиям. Тела тех цефеан, кто стоит по близости, занимаются жарким пламенем, вспыхивают изнутри. Они заходятся страшным воплем. Остальные стражи отступают назад, скрываясь от моего взгляда за железным телом одного из звездолётов. — Ничтожества! — несутся им в след возмущённые два крика, слившиеся в один. Цвия и Циан невероятно солидарны друг с другом. Пячусь, отстранённо наблюдая, как сыновья подскакивают к отцу, под которым уже натекла лужа крови. Мальчишки оскальзываются, тормошат его и, поняв, что он им более никогда не ответит, обращают ко мне полные ненависти взгляды. Они синхронно поднимаются и движутся в мою сторону. Меня убьют сейчас — понимаю. Но мне всё равно. Удар сбивает меня с ног. Острый сапог вонзается под рёбра, заставляя дышать через раз. Не делаю даже попытку свернуться в клубок и уменьшить зону поражения. На меня снизошло какое-то пустое спокойствие. Надо мной висят такие близкие и такие холодные звёзды… «Учитель! — четыре голоса сливаются воедино в моей голове, сгоняя оцепенение, и я вздрагиваю. — Учитель, где вы?!» «Уходите! — с трудом могу передать им ответ. Нет сил, чтобы остановить Цвию, который, схватив меня за горло, вздёрнул на ноги. — Бегите прочь!» — Ты заплатишь за то, что сделал! Будешь долго мучиться! — шипит Циан, а потом вдруг замолкает, уставившись на пронзившее его грудь лезвие ножа. Нож с оттягом пошёл назад, и мальчишка рухнул под ноги С’Кэру. Цвия не успел развернуться. Сайек сбил его с ног, пинком отправив в сторону бластер, и подхватил меня под руку. — Держитесь, T'kahr! Не оставляйте нас… — уговаривает он, и я заставляю своё тело, хромающее, еле бредущее от потрясения, поспешить. Я не в силах отказать этим детям ни в чём. Первая слабость прошла, и теперь я снова готов сражаться. Больно… Только теперь я понимаю слова матери «Если не я, то кто же?»

`````````````

Стоя на мостике, опираясь на услужливо подставленное плечо С’Таска, смотрю на экранном проекторе в злые чёрные глаза. Цвия кричит мне в лицо, что нам не дадут улететь, что в воздух поднимется армада, что по нам откроют огонь, и… Равнодушно отворачиваюсь. Нет, не откроют. Не зря я не остановил С’Таска, когда он с друзьями отправился бродить по порту. Все кристаллы, что радана, что jasif, из корабельных двигателей они вытащили и притащили в трюм нашего кораблика. Небольшая горка — 40 зелёных и с десяток розоватых осколков размером не больше кулака взрослого мужчины, но они оставили цефеан без возможности выйти тотчас за нами в небо. Когда они установят в двигатели замены, мы будем уже далеко. Касаюсь панели управления, обрубая поток недовольных воплей. — Tela’at, всё готово, — тихо произносит Сайек. Киваю. Отлично. Непередаваемо это ощущение, когда пол под ногами смещается, поднимая огромное тело Птицы ввысь. Далеко под нами остаётся серая пыльно-пепельная земля. Вспышка. Пространство вокруг смазывается. Звездолёт, направляемый руками моих сородичей, переходит в варп. — Учитель, за нами отправят погоню. Усмехаюсь. — Я не сомневаюсь в том, что Цвия прикажет последовать за нами, только вот не выйдет у него ничего, С’Кэр. Чтобы поймать корабль, нужно просчитать точку выхода. Она обычно высчитывается по какому принципу? — По измерению вектора… — Верно, — киваю. — И вот его-то я и не задал. — М-мы… Мы что же, просто летим туда, куда ведут варп-завихрения? — голос Са’аконы дрожит. Девочка боится, и вместе с тем решительно настроена идти до конца и принять судьбу, какой бы она ни была, если выбирать буду я. — Это единственный способ, — вздыхаю. — В противном случае, нас бы снова поймали и просто бы истребили. А так… есть шанс выжить. Вселенная велика… Если Боги будут милостивы, найдётся и нам в ней место…

`````````````

Перелёт навсегда останется в моей памяти черным едким пятном страха — первобытного ужаса. Мы угодили в шторм. Наш корабль мотало из стороны в сторону, обшивка скрипела, консоли искрились. Моя память, несмотря на всё своё совершенство, не смогла сохранить точного числа дней этого буйства энергий. Десять? Двенадцать? А может, и вовсе только один? Не знаю, да это и неважно. Главное, что цефеане точно не сумеют найти нас. Этот шторм можно назвать небывалой удачей. Нас выкинуло из варп-пространства единым рывком. От перегрузок мы отключились и проспали несколько суток, прежде чем регенерация взяла своё, приводя нас одного за другим в сознание. Звёздные карты молчали. Даже они не могли ответить нам, в какой части мира мы оказались.

`````````````

На поиски планетарной системы с атмосферой, пригодной для дыхания, у борт-компьютера уходит не один, и даже не два дня, но целых тридцать. Каждый из них я провожу в постоянных медитациях, проклиная цефеанских вивисекторов. Слишком много эмоций бушует в тех, кто спасся. Неестественно сильных эмоций. Страх — мы так и не найдём пригодную для жизни планету, а энергия закончится. Отчаяние — наши хозяева сумеют проследить путь корабля. Неверие — неужели всё закончилось? Увы, сами они справиться с таким не могут, никто и никогда не учил их контролю. Мне приходиться касаться каждого успокаивая, ободряя и утешая. — Что ты делаешь? — C’Таск находит меня сидящим на обзорной палубе, подходит ближе и, дождавшись моего кивка, устраивается рядом. — Смотрю на звёзды, — озвучиваю очевидный факт, но он искренне удивляется. — На звёзды? Чего, интересно, он ожидал? Хитрых планов или проектов? Вот ведь смешной мальчик… — Да… — отвечаю. — Что, кроме них, есть у нас? Мы теперь в этом мире — нищие дети.

`````````````

На исходе тридцатого дня нам улыбнулась удача. Компьютер, на очередном витке сканирования, засёк неподалёку наш возможный будущий дом: две планеты, по виду полупустыни, неспешно кружили вокруг яркого янтарно-алого солнца. И если верить приборам, то мы, если останемся там, будем единственной разумной формой жизни. А мы останемся в любом случае. Эти две сестры, возможно, единственные на многие эоны лет вокруг с пригодной для жизни атмосферой. Так что выбора у нас нет…

`````````````

Вокруг меня высятся ало-рыжие скалы. Са’акона, C’таск, С’кэр и Сайек стоят за моей спиной на небольшой дюне. Мои первые ученики источают радость. Кажется, ещё немного, и я смогу коснуться её руками. — …Учитель! — девушка едва не подпрыгивает на месте, стараясь привлечь моё внимание. Понимаю, что она уже несколько раз обращалась ко мне, но я ушёл в себя настолько глубоко, что не услышал. Повинуясь маленькой тёплой ладошке своей ученицы, я поворачиваюсь и оглядываюсь по сторонам. Вокруг меня, один за другим, на алый песок из нутра корабля выходят собратья. Нас осталось так мало. Смехотворно мало, но всё же достаточно, чтобы народ Rihannsu не угас. — У нас получилось? Мы свободны? — неуверенный шёпот раздаётся со всех сторон. — Да… — говорю, едва разомкнув обветренные губы. — Свободны. Чувствую, как постепенно отступает их страх, а в сердцах просыпается дикая, незамутнённая радость: глаза загораются, а кровь начинает кипеть. Спешу остудить порыв этих эмоций, принять на себя удар и растворить в своём ледяном покое. Вечность Великая, ещё не хватало нам всем сейчас дружно посходить с ума от счастья. То-то рад будет Цеден! Вволю посмеётся надо мной из-за грани! Нет уж. Пока я здесь, того не будет. И собратья мои тоже научатся. Нет у них… у нас другого выбора, если хотим выжить. И мы выживем. У нас есть самое главное — знания. К ним мы приложим своё трудолюбие и жажду жить. Rihannsu пали, но поднимутся и снова станут великим народом. Даже больше. Начав всё с начала, мы преумножим всё то, кем были! Я верю… Я знаю… Яростный порывистый ветер кружит клубы красного песка. Воздух чист и свеж. Вдалеке слышны голоса незнакомых птиц. Они предупреждают друг друга о том, что в течение часа-двух разразится гроза.