я тот, кто всё с тебя снимет

— А где Эрик? — Серёжа оглядывает студию, слишком переполненную людьми для режима самоизоляции, который они с ребятами обещали соблюдать.  — Где-то там, — Дима машет рукой в сторону соседней комнаты. — А что? — слишком любопытный, чтобы не спросить.  — Да я ему из магазина что-то принёс, он вроде хотел, — Серёжа улыбается, пряча руки за спину — скажи при людях, что у тебя в руках коробка свежей клубники, так и без рук остаться не долго. Сначала Эрику. Шутов находится развалившимся на диване, с гитарой в руках. Серёжу уже давно не удивляет, что даже «в состоянии нестояния» парень находит в себе силы и желание музицировать.  — Что? — Эрик отрывает взгляд от инструмента, смотрит на Трущева, щурясь, будто пытаясь разгадать, что у мужчины на уме.  — Я тебе что-то принёс, — Серёжа улыбается. Сокращает расстояние и протягивает прозрачную упаковку Эрику, который не скрывает радостного возгласа.  — Да, я хочу, — отвечает как всегда невпопад. — Дай, — открывает рот, продолжая наигрывать какую-то незамысловатую мелодию.  — Ну на вот, — Серёжа не теряет надежду всучить коробку в руки и убежать в безопасное место, где есть и другие свидетели, а не только любопытная, под стать хозяину, Айла.  — Не хочу руки пачкать, — поясняет Эрик, и опять широко раскрывает рот, словно голодный птенец. И как ему отказать? Сережа ставит коробку на столик, откидывает крышку и, подхватив самую крупную ягоду за хвостик, подносит её к губам парня. Эрик не отводит глаз, улыбается хитро, высовывает язык, чтобы поймать им клубнику, которая все ещё недостаточно близко, чтобы отправить её прямиком в рот. Проводит языком по упругой красной поверхности, то ли вырисовывая узоры, то ли считая семечки. Серёжа шумно сглатывает, потому что избавиться от этой картинки, слишком развратной и откровенной, он сможет не скоро. Да и не то чтобы очень хочется. Скорее, хочется другое, то, в чем неловко признаться даже себе, не то что произнести вслух, или вообще претворить в жизнь. А Эрик будто насквозь его видит. Блестящие глаза будто в самую душу заглядывают, просматривая все мысли Трущева в картинках. Тянется вперёд, губами насаживаясь на ягоду, обхватывая её плотным кольцом пухлых губ. Пропускает её полностью в рот, только чтобы выпустить с пошлым звуком на свободу, вновь оставив висеть в подрагивающих пальцах. Закусывает нижнюю губу и хлопает ресницами, пытаясь сделать это невинно, но, блять, это же Эрик, невинно он делал что-либо, наверное, в классе пятом.  — Ешь уже, не томи, — подгоняет Серёжа отчего-то севшим голосом.  — А ты не томись, — хихикает, враз втягивая ягоду в рот и касаясь мокрыми губами пальцев, наконец, позволяя мужчине отпустить её.  — Жарко здесь, — бормочет Серёжа, отходя к окну и впуская в комнату прохладный апрельский воздух.  — Нормально, — Эрик ведёт плечом, дожевывая жертву. — Ещё хочу. Серёжа смотрит на высунутый кончик языка, на полную коробку клубники, на приоткрытую дверь, за которой человек десять, если не больше.  — Оставь на десерт.  — А ты меня будешь кормить? — не сдаётся Эрик. Серёжа не отвечает. Позорно сбегает, надеясь, что к тому времени, когда Эрик пожелает десерт, что-нибудь изменится. В голове, в жизни, в мире, в конце концов. И что-нибудь спасёт его от ответа. Или не спасёт.