Код Крови и Инея (ранее "Кровавая луна")

      PVP       Боль. Разум давно привык к ней за бесконечные циклы забытья, но сейчас она была иной — не физической, а фантомной, тягучей, как сама жидкость, в которой я была заперта. Попытки пошевелиться или разомкнуть веки разбивались о железный паралич. Всё, что мне оставалось — это слушать.       Голоса снаружи доносились словно сквозь толщу ваты, смазанные и лишенные эмоций. Я не слышала предложений, лишь отдельные слова, которые жадно впитывало мое пустующее сознание.       Эксперимент…       Неудача…       D…       Одиннадцатая попытка…       Отсутствие личности…       Что это значило? Лишенная притока новой информации, я пыталась нырнуть в глубины собственной памяти, чтобы найти там опору. Но с растущим ужасом я осознала: прошлого нет. Имена близких, их лица, тепло чьих-то рук — всё стерлось, оставив лишь серый пепел. Отчаянно пытаясь спасти хоть что-то, я вгрызалась в уцелевшие фрагменты, выжигая их на подкорке разума. И среди этой пустоты набатом билось одно-единственное имя — Франкенштейн.       Я знала: это не моё имя. Оно принадлежало кому-то другому, тому, кого я не помнила. Но знание это было абсолютным: однажды мы встретимся. Эта мысль стала моей первой осознанной целью.       Много дней я плавала в этом пограничном состоянии. Иногда я просыпалась сама, тщетно надеясь на свободу, а иногда меня вырывала из небытия пронзающая всё тело боль от очередных стимуляторов. В те моменты я даже радовалась своему параличу — он был единственным щитом от реальности. Но постепенно разочарованный шепот ученых сменился чем-то иным. В их голосах поселился липкий, первобытный страх.       Мерзкий, режущий слух вой сирены разбудил меня по-настоящему. Каким-то невероятным усилием воли мне удалось разомкнуть веки. Увиденное не имело ничего общего с жизнью: холодный свет ламп, стерильный блеск металла и ряд огромных колб, в которых, подобно мне, застыли люди. Это была не больница. Это был инкубатор. Настоящий ужас пришел вместе с грохотом разрываемой стали. Я видела всё сквозь искажающую линзу раствора: как нечто двухметровое, покрытое шипами и чешуей, ворвалось в наш зал. Тварь убивала с пугающей легкостью, превращая людей в белых халатах в кровавые ошметки.       Один из ударов шипастого хвоста, предназначенный бегущему ученому, пришелся по моей колбе. Стекло вздрогнуло и покрылось сетью трещин. Я с замиранием сердца наблюдала, как лазурная жидкость, бывшая моим миром, с шумом устремляется наружу через рваные дыры.       Монстр закончил свою жатву. Последний хруст костей, последний крик Валентайна — и чудовище, не удостоив взглядом мой разбитый саркофаг, скрылось в темном проеме коридора. В лаборатории воцарилась тишина, прерываемая лишь шипением искрящей проводки и мерным «кап-кап» уходящего раствора.       Уровень жидкости опустился ниже моих плеч. Воздух — едкий, пахнущий озоном и смертью — впервые коснулся моей кожи. Опора исчезла, и я начала медленно оседать на дно, чувствуя, как с каждым дюймом, освобожденным от воды, ко мне возвращается власть над собственным телом.       Я сделала первый, обжигающий легкие вдох.