Часть 30. Старый друг
28 марта 2026 г., 08:34
Сутки спустя небо над Сеулом затянуло тяжелыми тучами. У главных ворот академии «Е-Ран» дежурила ставшая уже привычной четверка, когда на горизонте появилась одинокая фигура.
Геджутель К. Ландегре шел размеренно, и каждый его шаг отзывался в асфальте глухой вибрацией. Когда он остановился перед воротами, воздух вокруг него буквально застыл.
Реакция старейшины была точно такой же, как у Региса, но умноженной на столетия опыта и гордости. Его брови гневно взметнулись вверх, а в глазах полыхнуло багровое пламя. Он окинул охранников взглядом, полным такого глубокого отвращения, что Тао невольно поперхнулся на полуслове.
— Что это за мерзость? — голос Геджутеля прозвучал как раскат грома. — Франкенштейн... Ты превратил это место в свалку для этих омерзительных поделок? Держать такое у входа — это не просто дурной вкус, это прямое оскорбление всякого здравомыслия!
— Прошу прощения, старик, — прорычал М-21, с трудом удерживая вертикальное положение. — Но у нас здесь школа. Проход только по пропускам.
— Старик?! — аура Геджутеля вспыхнула и по колоннам ворот побежали трещины. — Ты смеешь обращаться ко мне, жалкая пародия на жизнь?!
В этот момент двери академии распахнулись. На крыльцо вышел Франкенштейн. Он выглядел безупречно, а в его взгляде читалось бесконечное, ядовитое торжество.
— Ну надо же, какая встреча! — воскликнул Франкенштейн, медленно спускаясь по ступеням. Его «гром» в голове Джудала, который наблюдал за сценой из окна, вибрировал от дикого восторга. — Геджутель К. Ландегре собственной персоной! И как внук — начинаешь с криков на моих сотрудников.
Франкенштейн остановился между своими охранниками и старейшиной.
— Неужели моя записка так сильно тебя задела, что ты прилетел поучать меня манерам лично? — саркастично прищурился ученый. — Должен сказать, ты выглядишь... еще более ворчливым, чем восемьсот лет назад.
— Франкенштейн... — прошипел Геджутель, и его аура столкнулась с темной энергией ученого. — Твой язык всё такой же длинный, как и твои грехи. Где мой внук? И что ты здесь затеял, скрываясь среди людей все эти века, пока Он... пока наш мир оплакивает потерю Истинного Ноблесс?
Геджутель произнес это с глубокой горечью. Он был уверен: Райзел пропал навсегда, и присутствие Франкенштейна здесь, среди модификантов, казалось ему предательством.
— Твой внук на уроке, — отрезал Франкенштейн, его улыбка стала шире и опаснее. Он наслаждался тем, что Геджутель пребывает в неведении. — Идем в кабинет, старый ворчун. Нам есть что обсудить.
Джудал, наблюдая за ними, чувствовал, как по его венам разливается азарт наставника. Франкенштейн явно собирался нанести старейшине сокрушительный ментальный удар, открыв правду о Мастере чуть позже.
***
В кабинете директора атмосфера была настолько наэлектризована, что воздух казался физически плотным. Джудал бесшумно занимался приготовлением чая, стараясь не привлекать внимания. Он кожей чувствовал исходящий от Геджутеля холод — это была не просто злость, а тяжелая, вековая скорбь, перемешанная с презрением. Ландегре сидел в кресле, сложив руки на набалдашнике своей трости. Его взгляд, острый и проницательный, был прикован к лицу Франкенштейна. — Ты разочаровал меня, Франкенштейн, — голос Геджутеля прозвучал глухо и горько. — Я помню тебя другим. Безумным, дерзким, готовым перевернуть мир ради своей цели. Ты исчез из Лукедонии вслед за Ним, и мы все были уверены, что ты скорее сожжешь этот мир дотла, чем прекратишь поиски своего Мастера. Франкенштейн саркастично приподнял бровь, поднося чашку к губам, но промолчал, позволяя старейшине выговориться. — И что я вижу спустя сотни лет? — продолжил Геджутель, и его аура на мгновение вспыхнула багровым. — Ты сдался. Ты бросил поиски, осел в этом человеческом городе и окружил себя жалкими модифицированными куклами. Ты променял свою верность и просто доживаешь свой век, смирившись с тем, что Истинный Ноблесс потерян навсегда. Джудал, стоявший у чайного столика, почувствовал, как «гром» в голове Франкенштейна сменился нарастающим, почти физически ощутимым злорадством. Наставник буквально упивался этим моментом. Для него обвинение в том, что он «сдался», было самой смешной шуткой в мире, ведь Мастер сидел всего в нескольких комнатах от них. — «Сдался»? — Франкенштейн издал короткий, сухой смешок. — Какое громкое слово для того, кто позволил Лукедонии превратиться в закрытый склеп. Пока я, по-твоему, «доживал свой век», что произошло у вас? Расскажи мне, как вы справлялись все эти века, пока твой мир медленно увядал без Его защиты. Геджутель помрачнел, его плечи под тяжелым плащом едва заметно опустились. — После того как прежний Лорд ушел в вечный сон, начался хаос. Половина глав кланов последовала за ним. Те, кто остались... Лукедония сейчас — это лишь тень былой славы и осознавать, что даже ты, его самый преданный слуга, прекратил борьбу и выбрал эту… мирную жизнь… это последнее оскорбление для памяти Ноблесс. Франкенштейн медленно поставил чашку на стол. Его лицо исказилось в хищной ухмылке. Он посмотрел на Джудала и тот считал его эмоцию: «Смотри, как красиво он ошибается». — Значит, ты пришел сюда, чтобы оплакать мою утерянную верность? — Франкенштейн наклонился впереди и его очки зловеще блеснули. — Ты всегда был слишком скор на выводы, Геджутель. Возможно, манеры твоего внука — это именно твоя заслуга. Ты разучился видеть то, что находится прямо перед твоим носом. Франкенштейн откинулся на спинку кресла, вертя в пальцах изящную чайную ложечку. Его эмоциональный фон в голове Джудала теперь напоминал океан во время шторма — разрушительный, но пугающе прекрасный в своем торжестве. Ученый явно наслаждался каждым словом старейшины, смакуя его скорбь, как дорогое вино. — Значит, ты считаешь, что я променял Вечность на школьные обеды и проверку тетрадей? — Франкенштейн издевательски прищурился. — Какое трогательное заблуждение. Ты всегда судил о людях по их оболочке, забывая, что даже в самом тихом омуте могут скрываться монстры, способные проглотить твою Лукедонию целиком. Геджутель ударил тростью о пол, и по паркету побежала сеть мелких трещин. — Довольно паясничать! Твоё высокомерие не скроет того факта, что ты здесь один, в окружении смертных. Если бы ты нашел хотя бы след, ты бы не сидел в этом кресле! Франкенштейн внезапно замер. Его смех оборвался, а лицо стало абсолютно серьезным, почти торжественным. Он медленно поставил ложечку на блюдце. Звук металла о фарфор прозвучал в тишине кабинета как выстрел. — Ты прав в одном, старый ворчун, — тихо произнес Франкенштейн и его аура на мгновение стала такой плотной, что Джудал почувствовал, как потяжелел воздух. — Я действительно прекратил поиски. Геджутель застыл. В его глазах мелькнуло разочарование, смешанное с горькой скорбью. Он уже открыл рот, чтобы бросить очередное обвинение, но Франкенштейн опередил его. — Я прекратил их потому, что в них больше нет никакого смысла, — ученый хищно улыбнулся и в его взгляде вспыхнуло безумное ликование. — Зачем искать то, что уже здесь? Геджутель нахмурился, не сразу осознав смысл фразы. Его сердце пропустило удар. — Что ты... что ты хочешь этим сказать? Франкенштейн поднялся и жестом указал на дверь. — Идем, Геджутель К. Ландегре. Твой внук дурно воспитан, Лукедония в упадке, а ты — слеп как летучая мышь в полдень, но я сегодня добр и покажу тебе, почему мой «мирный оседлый образ жизни» — это лучшее, что случилось за последние восемь веков. Джудал, следуя за ними в коридор, чувствовал, как внутри него всё трепещет. Он знал, что сейчас произойдет. Франкенштейн вел старейшину прямо к комнате отдыха, где Райзел в это время обычно смотрел в окно, ожидая конца перемены. Ученый с самым невозмутимым видом распахнул двери в комнату отдыха. Внутри царил покой: солнечный свет падал на диван, где Райзел медленно подносил к губам чашку чая. Время словно остановилось, игнорируя шум школьной перемены за окном. Геджутель сделал шаг внутрь и замер, будто его тело превратилось в камень. Трость с глухим стуком выпала из его ослабевших пальцев, покатившись по ковру. Старейшина клана Ландегре, переживший сотни битв и потерю Лорда, сейчас выглядел как человек, увидевший крушение законов мироздания. — Мастер... — этот шепот был едва слышен, он был полон такой боли и благоговения, что у Джудала на мгновение сжалось сердце. В этот момент за спиной старейшины, в дверном проеме, показались Регис и Сейра. Они замерли, глядя то на старейшину Ландегре, который едва держался на ногах, то на Райзела. Регис никогда в жизни не видел своего деда, несокрушимого главу клана, в таком состоянии. Гордый Геджутель, который учил его стоять прямо перед лицом любой угрозы, сейчас медленно опускался на колени, не сводя глаз с Райзела. — Вы... Вы живы... — плечи Геджутеля мелко задрожали. — Все эти века... Вы... Франкенштейн, прислонившись к дверному косяку, скрестил руки на груди. Его лицо светилось таким ядовитым самодовольством, что Джудал невольно отвел взгляд, ловя через их связь волны чистейшего триумфа. — Ну что, Геджутель? — саркастично протянул Франкенштейн, наслаждаясь каждой секундой. — Всё еще считаешь, что я «сдался»? Райзел медленно поставил чашку на стол и посмотрел на Геджутеля. Его взгляд был бесконечно мягким. — Встань, Геджутель, — негромко произнес он. — Прошло много времени. Джудал посмотрел на ошеломленных Региса и Сейру, а затем на своего... покровителя, который продолжал злорадствовать, глядя на поверженного в моральном плане старейшину. Франкенштейн, насладившись моментом триумфа в полной мере, широким жестом пригласил застывших в коридоре Региса и Сейру войти. — Проходите, — в его голосе сквозил ядовитый мед. — Не стоит стоять в дверях, когда история вершится прямо на ваших глазах. Регис и Сейра вошли, ступая осторожно, словно по тонкому льду. Они видели своего старейшину, который всё еще не мог унять дрожь в руках и это зрелище пугало их больше, чем любая угроза Союза. Геджутель медленно поднялся, опираясь на трость и повернулся к внуку. Его взгляд был тяжелым, полным вековой скорби и запоздалого прозрения. — Регис... Сейра... — голос старейшины окреп, приобретая торжественное и скорбное звучание. — Слушайте и запоминайте, ибо это имя было вычеркнуто из нашей памяти теми, кто не достоин был его произносить. Перед вами — Кадис Этрама Ди Райзел. Истинный Ноблесс, единственный хранитель баланса и судья нашего рода. — Но почему... — выдохнул Регис, глядя на спокойного Райзела. — Почему нам никогда не говорили? Почему в архивах пустота? Геджутель горько усмехнулся, бросив мимолетный взгляд на Франкенштейна, который продолжал злорадствовать, прислонившись к стене. — Потому что пять веков назад, когда прежний Лорд выбрал Вечный Сон, Лукедония содрогнулась от предательства, — Геджутель заговорил тише, и в комнате стало холодно. — Главы кланов Традио, Кровейн, Агвайн, Сириана и Дросия переметнулись к Союзу, выбрав путь модификаций и власти среди людей. Сейра вздрогнула, услышав имена предателей, чьи места в совете пустуют. — Новый Лорд... — Геджутель запнулся, и его аура на миг полыхнула гневом. — Она была молода и ожесточена. Она причислила к предателям и Мастера, посчитав, что его исчезновение было частью заговора. Его имя запретили упоминать под страхом изгнания, его существование стерли из хроник. Франкенштейн хищно сощурился. — Она назвала его предателем... Джудал, стоявший в тени, ловил каждое слово. Он чувствовал, как внутри него резонирует эта несправедливость. Он смотрел на Райзела — тот сидел неподвижно и в его взгляде не было обиды на Лорда или предателей. Была лишь бесконечная, тихая усталость. Геджутель медленно поднял глаза на Райзела. В его взгляде билось не только благоговение, но и мучительный вопрос, который терзал его верное сердце долгие восемь столетий. — Мастер… — голос старейшины дрогнул. — Где же Вы были всё это время? Пока Лукедония тонула в распрях, пока предатели строили свои заговоры… Почему Вы оставили нас так надолго? Райзел медленно перевел взгляд на свои ладони, словно всё еще ощущая на них тяжесть веков. В комнате стало так тихо, что слышно было дыхание замерших Региса и Сейры. — Я спал, — негромко произнес Райзел. Это короткое слово ударило по Геджутелю сильнее, чем если бы Мастер обвинил его в измене. Разум старейшины лихорадочно пытался сопоставить цифры: восемьсот двадцать лет пустоты, за которые сменились эпохи, пали короли и изменился лик Земли, для Райзела были лишь затянувшимся сном. — Восемь веков… — прошептал Геджутель, хватаясь за набалдашник трости. — Вы проспали восемь веков в этом изменчивом мире… Франкенштейн, наблюдавший за этой сценой, сделал шаг вперед. Его «гром» в голове Джудала теперь звучал не издевательски, а серьезно и веско. Ученый решил, что пора внести в этот разговор долю жестокой реальности. — Чтобы ты понимал масштабы, Геджутель, — Франкенштейн поправил очки, и его взгляд стал стальным. — Мастер проснулся чуть больше месяца назад. Геджутель резко обернулся к ученому. — Месяц?! Ты хочешь сказать, что Он вернулся всего месяц назад, а ты уже… — А я уже обеспечил ему безопасность, дом и покой, которых вы не смогли дать ему в Лукедонии! — отрезал Франкенштейн. — Пока вы стирали его имя из истории, я ждал. И когда он открыл глаза, я был единственным, кто встретил его. — Месяц… — Регис сглотнул, глядя на деда. — Значит, те аномалии, что мы искали… Это был момент Его пробуждения? Ученый отошел к панорамному окну, и его аура на мгновение стала острой, как лезвие скальпеля. Он обернулся, и его очки зловеще блеснули. — Те аномалии, которые всполошили вашу Лукедонию и заставили вас примчаться в этот город, не имели никакого отношения к пробуждению Мастера, — произнес он и его губы растянулись в хищной ухмылке. — Мастер проснулся тихо. Его присутствие — это абсолютный штиль. То, что вы зафиксировали в порту и на стройке... это была моя сила. Регис и Сейра застыли. Для них, считавших Франкенштейна лишь «необычным человеком», это заявление прозвучало как бред сумасшедшего. Разрушения такого масштаба, просто не могли принадлежать смертному. — Твоя сила? — Регис вскинул подбородок, в его глазах читалось недоверие. — Ты хочешь сказать, что человек способен оставить шрам на лице земли, который мы приняли за удар Оружия Духа? Это невозможно! Однако... Геджутель промолчал. В отличие от внука, он не выглядел удивленным. Старейшина Ландегре слишком хорошо помнил события восьмисотлетней давности. Он знал, на что способен этот человек, когда тот впадает в исследовательское безумие или праведный гнев. — Для него — возможно, Регис, — глухо произнес Геджутель, не сводя глаз с Франкенштейна. — Я знаю, на что он способен. Этот человек... он нашел способ черпать мощь из источников, которые наш род всегда считал проклятыми. Его сила — это аномалия сама по себе. Франкенштейн издевательски поклонился старейшине. — Рад, что твоя память не так коротка, как твоё терпение, Геджутель. Да, это был я. Я зачищал город от мусора. Чистильщики союза, решившие, что могут играть в богов на моей территории, я просто... стер их. Мастер лишь позволил мне эту небольшую вольность. Джудал, стоявший в тени, видел, как Регис и Сейра смотрят на Франкенштейна с новой смесью страха и невольного ужаса. Они наконец начали понимать, почему этот «обычный директор» так нагло разговаривал с главой клана. Франкенштейн же, наслаждаясь произведенным эффектом, снова сел в кресло, закинув ногу на ногу. Его «гром» в голове Джудала теперь вибрировал от предвкушения следующего хода. — Теперь, когда мы разобрались с моими «аномалиями», — Франкенштейн хищно сощурился, — Давайте вернемся к главному. Вы здесь, Мастер здесь, и вы только что подтвердили, что в Лукедонии сидят предатели. И эти предатели, — он сделал паузу, — Очень скоро поймут, что их самый страшный кошмар вернулся. Геджутель вновь опустился на одно колено, и на этот раз его голос дрожал не от страха, а от отчаянной надежды. — Кадис Этрама Ди Райзел, — торжественно произнес старейшина, склонив седую голову. — Теперь, когда Вы вернулись, Лукедония не может оставаться прежней. Лорд нуждается в Вашей помощи, даже если сама этого не признает. Я умоляю Вас... вернитесь в Лукедонию. Ваше присутствие — единственный способ исцелить наш народ. Франкенштейн же замер, и его «гром» в голове Джудала на мгновение превратился в колючую тишину. Ученый не вмешивался — это решение принадлежало только Мастеру. Райзел медленно перевел взгляд на окно, где за стеклом мерцали неоновые огни Сеула и слышался далекий гул машин. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине алых глаз читалась непреклонная воля. — Нет, — негромко, но твердо ответил Райзел. Геджутель вскинул голову, в его глазах отразилось неподдельное страдание. — Но почему? Лукедония — Ваш дом! — Моё время там... закончилось давно, — Райзел посмотрел на Геджутеля и тот почувствовал в этом взгляде бесконечную усталость восьми веков. — Сейчас Лукедония принадлежит тем, кто в ней живет. Я же нашел свое место здесь. Райзел слегка повернул голову в сторону Джудала, а затем посмотрел на Франкенштейна. В этом простом жесте было больше привязанности, чем во всех древних трактатах о верности. — Но..! — воскликнул Регис, не в силах сдержаться. — Этот мир людей... он хаотичен, он грязен! Как Вы можете променять величие нашего острова на это?! — Здесь... у меня есть друзья, — просто ответил Райзел. Франкенштейн расплылся в хищной, торжествующей улыбке. Его эмоциональный фон взорвался таким ликованием, что Джудал невольно зажмурился. Наставник ликовал: Мастер выбрал их и этот шумный, несовершенный мир. Геджутель бессильно опустил плечи. Он понял, что никакие доводы не заставят Истинного Ноблесс изменить решение. — Если такова Ваша воля... — прошептал старейшина. — Но знайте: Лукедония всегда будет ждать Вас, и я боюсь, что те, кто предал нас, не оставят Вас в покое даже здесь. Геджутель медленно поднялся, опираясь на свою трость. В его глазах больше не было ярости, только бесконечная, светлая печаль и смирение перед выбором того, кому он служил верой и правдой. Он понимал: Райзел наконец обрел то, чего у него никогда не было в холодном величии Лукедонии — тишину и дом. — Если такова Ваша воля... — Геджутель низко склонился. — Я вернусь в Лукедонию. Я не могу оставить Лорда одну в это смутное время, особенно теперь, когда знаю правду. Затем он повернулся к Регису и Сейре. Его взгляд стал строгим, но в нем читалась затаенная надежда. — Регис, Сейра. Вы остаетесь здесь, — официально объявил старейшина. — Формально — для завершения расследования деятельности Союза. Фактически — чтобы защищать интересы Лукедонии. И... — он бросил колючий взгляд на Франкенштейна, — Чтобы научиться манерам, раз уж вы выбрали это место. Франкенштейн хищно усмехнулся, поправляя очки. Его «гром» в голове Джудала вибрировал от удовлетворения: Геджутель уходит, а значит, лишний контроль исчезает, но в его руках остаются два отличных заложника... то есть, ученика из Лукедонии. — Не беспокойся, старый ворчун, — медоточиво произнес Франкенштейн. — Я присмотрю за ними. Обещаю, к твоему следующему визиту Регис будет знать, как правильно подавать чай Мастеру, не проливая ни капли от дрожи в коленях. Геджутель лишь хмуро промолчал на колкость ученого. Он подошел к Джудалу, который всё это время оставался неподвижной тенью у стены. — А ты... — Геджутель внимательно всмотрелся в аметистовые глаза юноши. — Ты хорошо скрываешь свою суть. Присматривай за ними всеми. Джудал молча склонил голову, чувствуя на себе груз ответственности, которую возложил на него старейшина.
