Часть 37. Вековой лед
7 мая 2026 г., 07:55
Возвращение в Сеул после холодного величия Лукедонии ощущалось как прыжок в раскаленный улей. Академия «Е-Ран» встретила их привычным шумом, а особняк — радостным (хоть и сдержанным) приветствием М-24.
Жизнь вошла в колею, но тренировки в подземном зале стали жестче. Франкенштейн выжимал из Джудала всё, заставляя его раз за разом вызывать Шин-Джу, чтобы стабилизировать их после резонанса с Рагнароком.
Вечерний спарринг только что закончился. Зал был заполнен ледяным туманом, который медленно таял под воздействием темной ауры наставника. Джудал стоял в центре круга, тяжело дыша. Его черная футболка прилипла к телу, а на бледной коже шеи и ключиц поблескивали капли пота, похожие на расплавленное серебро. Его аметистовые глаза всё еще горели холодным огнем, а растрепанные волосы отливали сталью в свете ламп.
Франкенштейн медленно опустил руку, гася искры Темного Копья. Его «гром» в голове стажера затих, сменившись странной, ровной тишиной. Ученый замер, поправляя очки, и внезапно поймал себя на мысли, что Джудал чертовски красив.
Это не было научным интересом к «идеальному образцу» или эстетическим фанатизмом Айрис. Это было мимолетное, чисто человеческое признание совершенства. В этом юноше, сочетавшем в себе хрупкость человеческого облика и ледяную мощь истребленного клана, была какая-то магнетическая, пугающая гармония.
— Ты... сегодня закончил раньше, — негромко произнес Франкенштейн, ловя себя на том, что разглядывает линию челюсти подопечного дольше, чем того требовал медицинский осмотр.
Джудал поднял голову, и его взгляд, прямой и чистый, заставил Франкенштейна на секунду сбиться с мысли.
— Я чувствую себя иначе. Словно после Лукедонии я перестал бороться с самим собой.
Франкенштейн кашлянул, возвращая себе привычную маску сарказма, чтобы скрыть мимолетное замешательство.
— Не обольщайся, — бросил он, отворачиваясь к терминалу. — Твоя техника всё еще напоминает работу топором, а не скальпелем. Иди в душ, от тебя фонит так, что у Тао наверху мониторы гаснут.
***
Пар заполнял душевую кабину, превращая всё вокруг в полупрозрачное белое марево. Джудал стоял под тугими струями горячей воды, прислонившись лбом к прохладному кафелю. Он пытался смыть не только физическую усталость после спарринга, но и странный осадок от последних минут в зале. Он отчетливо помнил тот момент, когда поймал на себе взгляд Франкенштейна. Это не было привычное сканирование биометрии. В этом взгляде было что-то... затянувшееся. «Он смотрел на меня так, будто видел впервые», — пронеслось в голове Джудала. Но больше всего его беспокоило другое. Юноша закрыл глаза, пытаясь привычно дотянуться до «грома» в своей голове, но вместо бушующего океана эмоций наставника он наткнулся на вязкую, приглушенную тишину. С тех пор как они покинули Лукедонию, ментальная связь, которая раньше была для него ярким путеводителем, начала меняться. Джудал заметил, что стал гораздо слабее ощущать эмоции Франкенштейна. Раньше ярость, сарказм или торжество ученого вспыхивали в его сознании ослепительными молниями. Теперь же они доносились как глухое эхо через толстую стену. Лишь на долю секунды, там, в зале, он уловил странный всплеск — что-то теплое и непривычно мягкое, — но оно тут же скрылось за привычным барьером «директора Ли». «Это из-за моей силы? — Джудал провел рукой по мокрым волосам. — Или из-за того, что я узнал о своем клане?» Выключив воду, Джудал накинул полотенце и посмотрел в запотевшее зеркало. — Мы оба меняемся, — прошептал он своему отражению. Джудал понимал: если связь продолжит затухать, он может потерять ту единственную нить, которая удерживала его человечность в узде. Но сейчас, в тишине ванной комнаты, он думал лишь о том, почему Франкенштейн в ту последнюю секунду тренировки выглядел так, будто сам испугался увиденного.***
В гостиной особняка царил тихий вечер. Сейра медленно разливала чай, а Регис спорил с Тао о правилах какой-то человеческой настольной игры. Джудал сидел на краю дивана, погруженный в свои мысли, стараясь не привлекать внимания. Райзел медленно поставил чашку на блюдце. Его алый взгляд, проницательный и вечный, остановился на Джудале. В комнате внезапно стало на несколько градусов холоднее. — Джудал, ты становишься холоднее, — негромко произнес Райзел. Эти слова прозвучали не как вопрос, а как констатация факта, который заставил всех присутствующих замереть. Франкенштейн, стоявший у окна, резко обернулся. Его очки блеснули, а «гром» в голове Джудала на секунду вспыхнул острой, режущей тревогой, прежде чем снова стать приглушенным. Ученый не стал тратить время на расспросы. — В лабораторию. Живо, — отрезал Франкенштейн. Он буквально утащил Джудала из гостиной, игнорируя недоуменные взгляды охранников. Внизу, за бронированными дверями, Франкенштейн сразу же заставил стажера сесть в кресло для нейросканирования. — Сними футболку я подсоединю датчики, — приказал он, лихорадочно включая мониторы. Джудал молча повиновался. Когда он снял одежду, Франкенштейн подошел ближе, чтобы закрепить электроды на груди и спине юноши. Его руки, обычно уверенные и твердые, на мгновение замерли в паре сантиметров от кожи Джудала. От тела стажера исходил едва уловимый пар, а кожа была такой бледной, что казалась высеченной из лунного камня. Франкенштейн опять поймал себя на странных мыслях. Глядя на точеный профиль Джудала, на игру мышц под фарфоровой кожей, он почувствовал, как его научный интерес смешивается с чем-то иррациональным, мешающим дышать. Это было восхищение. В момент этого физического контакта ледяная стена, на мгновение дала трещину. Через прикосновение пальцев наставника к его груди по нервам Джудала ударила особо сильная вспышка эмоций. Это не был привычный «гром» — это был обжигающий, неконтролируемый поток. В нем смешались животный страх потерять эту «ледяную аномалию», болезненное восхищение и та самая иррациональная нежность, которую ученый так отчаянно пытался загнать в самые темные углы своего разума. Джудал резко подался вперед, схватил ученого за воротник халата. Мир в лаборатории замер. Франкенштейн почувствовал вкус инея на губах Джудала, и это прикосновение отозвалось в нем не только жаром, но и настоящим ужасом. Франкенштейн испугался этого порыва. Его, человека, который столетиями контролировал всё — от собственных клеток до судеб корпораций, — парализовал этот стихийный, искренний жест. Он почувствовал, как его тщательно выстроенный мир рушится под натиском чувств, которым не было места в его расчетах. Его «гром» в голове Джудала на секунду взлетел до оглушительного звона, а затем… оборвался. Ученый резко отстранился, его дыхание было рваным. Он смотрел на Джудала широко открытыми глазами, в которых плескалось смятение. — Что ты… что ты творишь? — его голос сорвался, утратив стальную уверенность. Джудал сидел, глядя на ученого. Он надеялся, что после этого момента связь восстановится, что он снова будет слышать Франкенштейна так же ясно, как раньше. Но чуда не произошло. Вспышка угасла, и связь не вернулась на прежний уровень. В его голове по-прежнему царила та самая глухая, вязкая тишина. Франкенштейн стоял перед ним, его трясло от внутреннего конфликта, но Джудал больше не «слышал» его. Поцелуй не разрушил ледяной барьер, он лишь подчеркнул его существование. Теперь они оба были заперты каждый в своем одиночестве: Франкенштейн — в своем страхе, Джудал — в своем нарастающем холоде. Франкенштейн лихорадочно начал отсоединять датчики, его движения были резкими и дергаными. Он боялся поднять взгляд. Тот факт, что он на мгновение «раскрылся», напугал его больше, чем любая угроза Союза. — Уходи, — глухо произнес Франкенштейн, указывая на дверь. Джудал молча поднялся, накинул футболку и направился к выходу. Он чувствовал, что этот вечер навсегда изменил их отношения, но не так, как он надеялся. Связь затухала, и теперь между ними лежала не только пропасть из лет и статуса, но и тишина, которую не смог пробить даже самый отчаянный порыв.***
Ночь в особняке выдалась бесконечной. Франкенштейн так и не поднялся из лаборатории. Он часами сидел в темноте, глядя на пустые графики. Около трех часов ночи дверь бесшумно открылась. Райзел вошел в лабораторию, и его присутствие заставило тени отступить. Мастер молча сел напротив своего контрактора, ожидая, пока тот заговорит сам. — Я теряю контроль, — глухо произнес Франкенштейн, не поднимая головы. — Не над силой, а над ситуацией. И над собой. Райзел долго молчал, глядя на дрожащие руки Франкенштейна. — Ты боишься, что твое человеческое сердце мешает твоему разуму, — негромко произнес Райзел. — Но Джудал — не объект. Франкенштейн горько усмехнулся. — Я — ученый. Я умею только исправлять и контролировать. А это… это я исправить не могу.***
На следующее утро в академии «Е-Ран» атмосфера была такой, что ученики инстинктивно втягивали головы в плечи. Джудал появился в школе вовремя, но он выглядел как ожившая ледяная статуя. Его поведение стало подчеркнуто официальным: он выполнял поручения директора с хирургической точностью, не допуская ни единого лишнего жеста или взгляда. Тао, стоя у окна в учительской, наблюдал, как Джудал передает Франкенштейну папку с документами. Между ними не пробежало ни одной искры — только абсолютный, арктический холод. — Эй, Такео, ты это видишь? — шепнул Тао, не сводя глаз с парочки. — Наша «химия» между директором и малым за ночь превратилась в ядерную зиму. Они даже не смотрят друг другу в глаза. Док выглядит так, будто проглотил шпагу, а Джудал… он словно выключил в себе всё живое. — Это из-за вчерашнего осмотра? — нахмурился Такео. — Не знаю, — Тао нервно побарабанил пальцами по столу. — Но если они продолжат так морозить друг друга, в этой школе скоро выпадет снег. Настоящий. Джудал в это время шел по коридору, чувствуя в голове лишь гулкую пустоту. Франкенштейн был в паре метров от него, но его «гром» молчал. Джудал больше не пытался дотянуться до наставника. Он принял правила игры: если Франкенштейн испугался его тепла, то он даст ему столько холода, сколько тот сможет вынести.***
Франкенштейн сидел в своем кабинете, невидящим взором уставившись в монитор. Работа не шла. В голове раз за разом прокручивались события в лаборатории. Дверь без стука распахнулась. Влетел Тао, на ходу разворачивая голографический экран своего планшета. — Док! У нас новости категории «полный абзац»! — Тао быстро застучал по клавишам, выводя данные на главный монитор директора. — Мои жучки в сети Союза зафиксировали перемещение частного борта из центрального штаба. В Сеул направляется 13-й старейшина. Франкенштейн медленно поднял голову. Его глаза за стеклами очков сузились, а аура Темного Копья на мгновение хищно всколыхнулась. — 13-й? — Франкенштейн медленно поднял голову, и его очки зловеще блеснули. — Значит, Союз решил прислать тяжелую артиллерию. — Именно, Док, — Тао сложил руки на груди и, хитро прищурившись, зашел с фланга. — Ситуация накаляется... Тао сделал паузу, многозначительно глядя на Франкенштейна. — Ты сегодня весь день выглядишь так, будто у тебя мигрень размером с планету, а малец вообще превратился в айсберг. Что вы там в лаборатории не поделили? Ты его опять как подопытного мучил или... — Тао понизил голос до издевательского шепота, — ...ты наконец осознал, что наша ледышка — чертовски красивый парень и твой научный мозг просто закоротило? Весь особняк чувствует эту «ядерную зиму», Док. Ты его боишься, что ли? Или того, что он подошел слишком близко? В кабинете стало так тихо, что было слышно, как гудит вентиляция. Франкенштейн медленно поднял взгляд на Тао. Его лицо было бледным, а аура Темного Копья на мгновение хищно всколыхнулась за его спиной. — Тао, — очень тихо и веско произнес он. — Если ты сейчас же не выйдешь, я протестирую на тебе новую сыворотку «немоты». Навсегда. — Ухожу-ухожу! — Тао вскинул руки, быстро пятясь к двери. — Но имей в виду: 13-й — не Айррис. Он почует разлад между вами за километр. Разберись со своими... «научными интересами», пока нас всех не накрыло этим ледником. Дверь захлопнулась. Франкенштейн остался один, сжимая кулаки. Он чувствовал, как внутри него снова поднимается тот самый пугающий вихрь. Он... он даже не может вспомнить вкус инея на своих губах, не чувствуя, как его хваленая логика рассыпается в прах.***
Тренировочный зал был погружен в полумрак, освещаемый лишь рваным сиянием синих молний. Джудал двигался как тень, его Шин-Джу рассекали воздух с ледяным свистом. Он больше не ждал указаний — он работал на износ, выжигая остатки тепла из своих мышц, чтобы не думать о человеке, стоявшем у панели управления. Франкенштейн молчал. Его пальцы неподвижно лежали на пульте. Он наблюдал за показателями, но его взгляд постоянно соскальзывал с цифр на фигуру Юноши. В голове ученого все еще стоял гул после подколок Тао. «Ты его боишься?» — этот вопрос бил под дых сильнее, чем атака Благородного. — Довольно, — наконец произнес Франкенштейн. Его голос прозвучал сухо. Джудал замер. Кинжалы растаяли, оставив в воздухе облако инея. Он не обернулся, продолжая стоять спиной к наставнику. — В город прибывает 13-й старейшина, — Франкенштейн сделал шаг к тренировочному кругу. — Официально он здесь для инспекции, но его истинная цель неизвестна. Это делает его опаснее любого карательного отряда. Джудал медленно повернулся. Его лицо было бледным, а взгляд — пустым. — Значит, я должен быть готов ко всему, — коротко ответил он. — Наставник. Это обращение прозвучало как выстроенная стена. Франкенштейн почувствовал, как внутри него что-то болезненно дернулось. Он подошел почти вплотную. Его аура начала непроизвольно пульсировать, отзываясь на холод Джудала. — Твоего «льда» сейчас слишком много, — Франкенштейн сузил глаза. — Ты закрылся. Наша связь... она и раньше была односторонней, но теперь она словно замерзла окончательно. — Ты сам этого хотел, — Джудал поднял глаза, и в их глубине на мгновение вспыхнула боль. — Теперь в моей голове тишина и ты можешь транслировать свои эмоции в пустоту, не опасаясь, что я почувствую твою слабость в ответ. — Не смей называть это результатом, — прошипел Франкенштейн. — 13-й старейшина найдет эту трещину в нашем взаимодействии мгновенно. Мы должны быть единым механизмом, а не двумя кусками льда, бьющимися друг об друга. — Тогда почему ты не смотришь мне в глаза? — Джудал не отступал. — Ты говоришь, что связь замерзла, но это ты отпрянул в ту ночь в лаборатории. Франкенштейн стиснул кулаки. Он чувствовал, как Темное Копье внутри него одобрительно рокочет, подпитываясь его внутренним разладом. В этот момент в кармане халата Франкенштейна настойчиво завибрировал коммуникатор. Ученый вздрогнул, разрывая зрительный контакт — сигнал от Тао, который обычно означал крайнюю степень озадаченности. Ученый бросил быстрый взгляд на экран и замер. — План меняется, — процедил Франкенштейн, и его «гром» в голове Джудала внезапно выдал короткий, резкий импульс — смесь раздражения и настороженности. — Похоже, 13-й старейшина — не единственная наша проблема сегодня. Джудал нахмурился, чувствуя, как его лед внутри отзывается на перемену настроения усеного. — Что случилось? — В особняк прибыли Раэль и Раджерк Кертье, — Франкенштейн хищно сощурился, убирая устройство в карман. — Прямо сейчас они стоят в нашей гостиной.***
Раджерк Кертье стоял в центре комнаты, сохраняя каменное спокойствие, в то время как Раэль выглядел так, будто его ведут на эшафот. Он понуро опустил голову, а его аура, обычно колючая и дерзкая, теперь едва тлела от невыносимого стыда. — Раджерк? — Франкенштейн поправил очки, переводя взгляд с одного брата на другого. — Я ценю твою тягу к путешествиям, но не поздновато ли для светских визитов? Глава клана Кертье коротко поклонился, игнорируя сарказм. — Я здесь по делу, которое касается чести моего рода и будущего этого... — он бросил тяжелый взгляд на брата, — ...непутевого наследника. Геджутель настоятельно рекомендовал мне обратиться к тебе. Франкенштейн хищно прищурился. — Геджутель? И что же старый лис нашептал тебе? — Он сказал, что если в этом мире и есть место, где способны вправить мозги даже самому безнадежному, то это твоя школа, — Раджерк сделал шаг вперед, и его голос стал стальным. — Раэль не может вернуться в Лукедонию в таком состоянии. Я хочу передать его тебе на воспитание, Франкенштейн. Геджутель считает, что твои... методы... пойдут ему на пользу. В гостиной повисла мертвая тишина. Тао за спиной Франкенштейна издал тихий звук, похожий на подавленный смешок, а М-21 широко ухмыльнулся. — Ты хочешь, чтобы я сделал из этого истеричного блондина человека? — Франкенштейн расплылся в самой пугающей из своих улыбок. Его «гром» в голове Джудала внезапно вспыхнул искрами дикого, почти садистского восторга. Ученый на мгновение забыл про «ядерную зиму» и свои страхи — перспектива дрессировки Кертье была слишком заманчивой. — Раджерк, ты понимаешь, что в моем заведении нет «благородных» поблажек? Он будет мыть полы, дежурить в столовой и подчиняться приказам моих модификантов. — Делай с ним что хочешь, — отрезал Раджерк. — Лишь бы он перестал быть позором Лукедонии. Раэль вскинул голову, его лицо покраснело от унижения. — Брат! Ты не можешь! Я... я наследник клана! Я не буду подчиняться этому человеку! — Будешь, — Раджерк посмотрел на него так, что младший Кертье мгновенно прикусил язык. — Или я сам отправлю тебя в Вечный Сон прямо здесь. Джудал стоял рядом с Франкенштейном, чувствуя, как лед внутри него слегка подтаивает от абсурдности ситуации. Он посмотрел на наставника — тот буквально светился от предвкушения. Впервые за долгое время их связь на секунду потеплела, объединенная общей иронией. — Что ж, добро пожаловать, Раэль, — медоточиво произнес Франкенштейн. — Джудал, покажи нашему новому... подопечному... его комнату. И выдай ему швабру. Завтра утром у него первое дежурство по коридору. Джудал кивнул, ловя мимолетный, почти нормальный взгляд Франкенштейна. — Идем, — произнес Джудал, и в его голосе прозвучал холод, который не предвещал Кертье ничего хорошего. — Я покажу тебе, где у нас хранятся чистящие средства.***
Вечер в особняке тянулся мучительно долго. После того как Раэля определили, в доме воцарилась звенящая, неуютная тишина. Франкенштейн сидел в своем кабинете, невидящим взором уставившись в пустой монитор, пока дверь не скрипнула. На пороге стоял М-24. Его лицо было серьезным, а в руках он сжимал отчет, который служил лишь формальным предлогом. — Директор, — негромко начал он. — Я по поводу Джудала. Его состояние... Мы все чувствуем этот холод. Он замыкается в себе всё сильнее. Ему нужна опора, а не стена, которую вы оба возвели. Франкенштейн резко поднял голову. Его взгляд, заставил М-24 осечься. — Ты решил поучать меня, как вести дела с моим стажером? — прошипел Франкенштейн, и его аура Темного Копья опасно всколыхнулась. — Занимайся безопасностью периметра, М-24 и не лезь в вопросы, которые твой разум не в силах постичь. Вон! Когда за модификантом закрылась дверь, Франкенштейн с силой оттолкнул кресло и направился в свою спальню. Он был в ярости, но эта ярость была направлена не на подчинённого, а на самого себя. Запершись, он расхаживал по комнате, рывком сорвав галстук. Его пугала та легкость, с которой Джудал пробил его многолетнюю защиту, и та мертвая пустота, которая воцарилась после того, как он сам в панике отпрянул. «Я трус», — эта мысль жгла сильнее, чем любые раны. Он думал долго. Часы на стене методично отсчитывали время, а холод, исходящий из комнаты Джудала в другом конце коридора, казался ему почти физически ощутимым, пробирающим до костей сквозь стены. Франкенштейн понимал: если он не сделает шаг сейчас, «ядерная зима» в их отношениях станет вечной, а Джудал окончательно превратится в ледяной призрак. Около двух часов ночи он решился. Бесшумно, словно тень, он прошел по коридору и остановился у двери Джудала. Он не стал стучать — он просто вошел. Джудал не спал. Он сидел на подоконнике, обхватив колени руками и глядя на далекие огни ночного Сеула. В комнате было так холодно, что на стеклах расцвели густые ледяные узоры, а воздух превращался в пар при каждом выдохе. Когда Франкенштейн вошел, юноша даже не обернулся, но его плечи едва заметно напряглись. — Ты снова пришел замерять мои показатели? — тихо спросил Джудал. Его голос был лишен эмоций, плоский и звонкий, как треснувший лед. — Можешь не подходить, я и так скажу: температура падает. Франкенштейн промолчал. Он медленно подошел к подоконнику и остановился рядом. Тишина между ними больше не была мирной — она была натянутой, как струна перед обрывом. Ученый снова поймал себя на той самой мысли: в лунном свете Джудал выглядел почти нереально. — Я пришел не как ученый, — наконец произнес Франкенштейн. Его «гром» в голове Джудала внезапно ожил, но теперь это был не шторм, а тихий, вибрирующий гул, полный мучительного признания. Джудал медленно повернул голову. Его аметистовые глаза, подернутые инеем, встретились со взглядом Франкенштейна. — Ты испугался меня тогда, в лаборатории, — произнес Джудал. — Ты испугался, что я почувствовал то, что ты сам себе запрещаешь. И теперь ты боишься, что я почувствую это снова. Франкенштейн сделал шаг вперед, нарушая дистанцию, которую сам же установил. Его рука нерешительно поднялась, зависнув в паре сантиметров от бледной щеки стажера. — Я испугался не тебя, Джудал. Я испугался того, что ты стал для меня важнее, чем весь мой контроль над этим миром. Франкенштейн медленно сократил последние сантиметры между ними. Его пальцы, всё ещё подрагивающие от внутреннего напряжения, наконец коснулись скулы Джудала. Кожа юноши была обжигающе холодной, словно он состоял из чистого инея. — Ты думаешь, я могу просто выключить то, что чувствую? — прошептал Франкенштейн, и его голос сорвался, обнажая глубокую, почти вековую усталость. — Я десятилетиями строил стены, чтобы никто не мог подойти достаточно близко и увидеть моё безумие. А ты... ты просто прошёл сквозь них. Джудал не отвёл взгляда. Он подался навстречу этому прикосновению, притираясь щекой к ладони. — Твой контроль — это твоя клетка, Франкенштейн, — тихо ответил он. — Ты боишься, что если перестанешь быть только учёным, от тебя ничего не останется. Но я вижу человека и этот человек мне дороже всех твоих знаний. Франкенштейн замер. Его «гром» в голове юноши внезапно вспыхнул — не яростью, а отчаянной, сокрушительной нежностью, которая была настолько сильна, что воздух в комнате, казалось, зазвенел. Учёный притянул Джудала к себе, сминая пальцами ткань его футболки, и накрыл его губы своими. Для Джудала это был второй поцелуй в жизни. Первый, в лаборатории, был отчаянным порывом, попыткой пробиться сквозь тишину. Этот же стал признанием. Джудал почувствовал, как мир вокруг рассыпается на тысячи ледяных осколков, оставляя только тепло рук Франкенштейна и этот обжигающий контакт. Он вложил в него всё: свою преданность, свой страх перед нарастающим холодом и ту тихую любовь, которую он сам едва успел осознать. Франкенштейн ответил с неистовой силой, отдавая Джудалу всё то, что не мог произнести вслух. На мгновение им обоим показалось, что ментальный мост снова стал целым. Но когда они отстранились друг от друга, чуда не произошло. Не желая отпускать это мгновение, Джудал снова подался вперед. Его руки скользнули выше, пальцы запутались в светлых волосах наставника, притягивая его к себе. Этот второй за ночь поцелуй стал окончательным разрушением границ. Если первый был признанием боли, то этот стал актом полного доверия. Но не успел он осознать хрупкость момента, как Франкенштейн перехватил инициативу. Его ладонь властно скользнула с щеки Джудала на затылок, пальцы жестко запутались в волосах, заставляя юношу слегка запрокинуть голову. В этом движении больше не было растерянности или страха — только властная, вековая уверенность человека, который привык брать то, что считает своим. Франкенштейн накрыл губы Джудала поцелуем, который был куда глубже и требовательнее первого. В нём чувствовалася вся ярость от невозможности контролировать чувства и то дикое, первобытное собственничество, которое всегда было частью натуры учёного. Для Джудала, для которого это был лишь второй подобный опыт в жизни, напор ученого стал ошеломляющим — он мог лишь судорожно сжимать рубашку Франкенштейна, пытаясь удержаться на плаву в этом обжигающем вихре. Эхо в голове Джудала взвыло тонкой, натянутой струной. Оно не превратилось в полноценную связь, но стало таким плотным, что юноша физически ощутил вкус чужого желания и облегчения. Это было похоже на вспышку сверхновой в абсолютной темноте. Когда Франкенштейн наконец отстранился, он не убрал руки, продолжая удерживать Джудала за затылок, заставляя смотреть себе прямо в глаза. Его очки окончательно сползли, обнажая взгляд, полный торжествующего и в то же время измученного блеска. — Ты хотел услышать мой гром, — прошептал Франкенштейн прямо в его губы, и его дыхание обжигало. — Считай, что это было предупреждение. Я не умею делать что-то наполовину. Если мы сломали дистанцию, пути назад нет.. — Я и не собирался отступать, — выдохнул Джудал и на его бледных щеках впервые за неделю проступил живой румянец. Франкенштейн медленно отпустил его, поправляя воротник рубашки и возвращая себе маску директора школы, хотя его аура всё ещё вибрировала от пережитого резонанса. — Иди спать, — приказал он и в голосе снова прорезались стальные нотки, но на этот раз они звучали почти заботливо. — Утром у нас великий день: мы будем учить наследника Кертье смирению через мытьё полов. Постарайся не проспать.
