Часть 42. Предохранитель для оборотня
11 июня 2026 г., 08:02
Особняк Франкенштейна превратился в высокотехнологичный госпиталь. В подвальном ярусе, в самой защищенной камере, на медицинской платформе покоился Музака. Его грудная клетка, опутанная датчиками, мерно вздымалась, а системы мониторинга вычерчивали ломаные линии его запредельной регенерации.
Франкенштейн закончил вводить последнюю дозу состава и устало поправил очки. Его взгляд, лишенный привычного научного азарта, был тяжелым.
— Док, почему он всё еще не пришел в себя? — голос М-21 прозвучал глухо. Он стоял у бронированного стекла, не отрывая взгляда от того, чье сердце билось в его собственной груди.
Ученый обернулся и его аура на мгновение полыхнула раздражением.
— Потому что я погрузил Музаку в глубокий медикаментозный сон, — отрезал Франкенштейн, вытирая руки антисептиком. — И это продлится как минимум сорок восемь часов.
— Но зачем? — нахмурился М-21. — Регенерация...
— Твоя регенерация по сравнению с его — детский лепет, — перебил его ученый. — Мне нужно, чтобы он хоть немного отошел от десятилетий нахождения в капсуле.
Франкенштейн подошел ближе к М-21, и его голос стал опасно тихим.
— И давай будем честными: мне и так головной боли хватает. Ты представляешь, что такое пробуждение Лорда Оборотней после нескольких веков пыток? Музака в скверном расположении духа — это армагеддон. Если он сорвется, он снесет этот дом вместе с нами раньше, чем Мастер успеет допить свой чай.
Джудал, стоявший в тени у входа, медленно кивнул.
— Франкенштейн прав, — произнес Джудал. — Сорок восемь часов — это малый срок за право на рассудок.
М-21 неохотно кивнул, признавая логику Франкенштейна. Ученый тем временем направился к терминалу, где уже ждал Тао.
— Пока наш гость спит, у нас есть дела поважнее, — Франкенштейн хищно оскалился. — Сейра и Раэль прихватили жесткие диски Игнес. Тао уже начинал дешифровку.
***
В подвальном ярусе остался лишь М-21. Он присел на край медицинской платформы, не сводя глаз с Музаки, чьё новое сердце билось в унисон с его собственным — два ритма одной и той же измученной жизни. Франкенштейн и Джудал тем временем поднялись в главную гостиную, где всё ещё витал аромат чая и терпкого спокойствия Райзела. Мастер сидел у окна. Лунный свет падал на его лицо, делая его похожим на мраморное изваяние. — Ты изменился, Джудал, — произнёс Райзел. — Твоя тишина теперь... иная. Она больше не пустая. Она — завершённая. Райзел медленно повернул голову к юноше. Его алые глаза встретились с аметистовым взглядом Джудала. — Что произошло, когда Игнес активировала Кровавый Камень? — спросил Ноблесс. — Я почувствовал всплеск силы. Той силы, которую я надеялся больше никогда не ощутить. — Я провалился в видение, — начал Джудал, его голос звучал монументально, лишённый прежней неуверенности. — Внутри Камня, в эпицентре этой багровой тюрьмы, я встретил вашего старшего брата. Франкенштейн резко выпрямился. Его пальцы вцепились в рукава рубашки, а глаза зловеще блеснули. Он знал о существовании брата Райзела лишь из обрывков древних легенд, но услышать об этом от Джудала было сродни удару молнии. — Он ждал меня, — продолжал Джудал, глядя прямо в глаза Райзелу. — Он сказал, что это он провёл мою душу в это тело, когда Игнес проводила свои эксперименты. Пять других оболочек были пусты, потому что в них не было искры. Он выбрал меня, чтобы я стал его ключом. Райзел закрыл глаза и на мгновение в гостиной стало так холодно, что пламя в камине задрожало. Боль от потери брата, усиленная веками изгнания, на мгновение проступила на его лице. — Он... он что-то просил? — тихо спросил Райзел. — Свободы, — ответил Джудал. — Он сказал, что Кровавый Камень был его клеткой, созданной из сердца Главы Эстелиан. Он подсказал мне, как уничтожить артефакт моими кинжалами. И… он упомянул тебя, Франкенштенйн. Джудал перевёл взгляд на партнера, и в его глазах промелькнула тень той самой связи, которая когда-то их объединяла. — Он… — продолжал Джудал, глядя на наставника. — Он сказал, что у его брата — самый верный и безумный помощник в мире. Райзел закрыл глаза, и по комнате прошла волна холода. — Он всегда был дальновиднее меня, — прошептал Мастер. — Даже запертый в камне…***
В комнате Джудала царил полумрак. Иней на стеклах больше не рос хаотично — он застыл в идеальных, симметричных узорах, повинуясь новой, завершенной воле хозяина. Сделав решительный шаг, Франкенштейн сократил расстояние и властно притянул Джудала к себе, а его ладони обхватили лицо юноши. — Когда Игнес использовала Кровавый Камень... я испугался, — негромко произнес Франкенштейн, и его голос, лишенный привычного сарказма, дрогнул. — Не того, что она убьет нас. Я испугался, что она сотрет «тебя». Ученый сглотнул, чувствуя, как в горле встает ком. — В тот момент я испугался, что Игнес уничтожет даже ту малую часть тебя, которую я успел узнать. Джудал медленно поднял руку и накрыл ладонь Франкенштейна своей. Его кожа была прохладной, но прикосновение — уверенным. — Ты не потерял меня, — тихо ответил Джудал. — Брат Мастера вложил твое имя в мою пустую память не для того, чтобы я исчез. Джудал подался вперед, утыкаясь лбом в плечо Франкенштейна. — Я больше не слышу твоего грома, Франкенштейн, — прошептал он. — Но мне больше не нужно зеркало, чтобы знать, что я существую. Теперь я вижу тебя сам. И я никуда не уйду. Учёный подался вперёд, вновь накрывая губы Джудала поцелуем, который быстро превратился из нежного в требовательный и собственнический. В порыве неконтролируемой страсти Франкенштейн подхватил Джудала под бёдра, легко приподнимая его и в один шаг преодолел расстояние до окна, усаживая юношу на широкий подоконник. Стеклянная поверхность за ним жалобно звякнула и покрылась новыми рисунками иниея. Франкенштейн втиснулся между его колен, не разрывая поцелуя. Его руки, привыкшие к скальпелям и пробиркам, теперь с жадностью исследовали тело Джудала, сминая ткань его одежды. Учёный чувствовал, как бешено бьётся сердце Эстелиана под его ладонью — ритм был четким, сильным, лишённым всякого страха. — Но ты чувствуешь это? — прошептал Франкенштейн, отстранившись всего на миллиметр, обжигая губы Джудала своим дыханием. — Чувствуешь, как я дрожу от желания просто... знать, что ты здесь? Джудал обхватил шею Франкенштейна руками, притягивая его ближе.. — Я чувствую тебя лучше, чем когда-либо, — выдохнул Джудал. Он снова вовлёк Франкенштейна в новый поцелуй, и на этот раз учёный ответил с такой силой, что по стеклу за их спинами побежали тонкие трещины.***
Утро в особняке началось непривычно тихо. Франкенштейн и Джудал спустились к завтраку вместе. Между ними больше не искрил «гром», не было слышно ментального эха, но то, как они двигались — синхронно, почти соприкасаясь плечами, — говорило само за себя. Райзел, не спеша помешивая свой чай, бросил на них короткий, проницательный взгляд. Тишину нарушил резкий, тревожный сигнал, донёсшийся из коммуникатора на запястье учёного. Франкенштейн замер с вилкой в руке. Его лицо на мгновение исказилось в гримасе искреннего раздражения. — Вот всегда с ним всё идёт не так, — устало выдохнул он, отодвигая стул. — Регенерация Лорда — это проклятие для любого фармацевта. Его организм сжигает мои лучшие препараты быстрее, чем я успеваю заполнять журналы. Джудал поднялся следом.***
В лаборатории царил хаос. Бронированное стекло медицинской платформы уже пошло трещинами — Музака начал метаться в бреду, его когти непроизвольно вышли, раздирая обшивку, а датчики жизнеобеспечения орали на пределе возможностей. Зверь внутри него проснулся раньше, чем разум успел осознать реальность. Франкенштейн стремительно подошёл к терминалу, на ходу готовя массивный инъектор с концентрированным составом. — Рано, псина, — прошипел Франкенштейн, ловко уклоняясь от слепого взмаха когтистой лапы Музаки и вонзая иглу прямо в вену на шее Лорда. — Тебе ещё минимум сутки спать. Я не для того вытаскивал тебя из консервной банки Игнес, чтобы ты разнёс мой дом в первый же день. Он с силой нажал на поршень, вводя дополнительную дозу мощнейшего снотворного. Музака издал приглушённый рык, его тело в последний раз судорожно выгнулось, а затем обмякло. Линии на мониторах медленно выровнялись, возвращаясь к ритмичному, глубокому сну. — Упрямый идиот, — проворчал он, поправляя очки. — Если он продолжит так сопротивляться химии, мне придётся просить Мастера усыпить его лично, а это уже чревато капитальным ремонтом фундамента. — Он просто хочет свободы, Франкенштейн, — тихо произнёс Джудал. — Века в капсуле приучили его бороться за каждый вдох. — Свободу он получит через сорок часов, — отрезал учёный, проверяя дозировку на мониторе. — А пока — пусть спит. Мне нужно время, чтобы расшифровать данные Игнес, прежде чем этот «Армагеддон» откроет глаза и начнёт задавать вопросы.
