Так звучит проклятие

Гет
NC-17
В процессе
159
Пэйринг и персонажи:
Размер:
планируется Макси, написано 114 страниц, 11 частей
Описание:
Если человек умер, его нельзя так просто перестать любить, черт возьми. Особенно если он был лучше всех живых, понимаешь?
Примечания автора:
фривольности автора:

~ во-первых, тут может использоваться ненормативная лексика. ага, куда же без этого.

~ волшебники, умершие в стенах Хогвартса, становятся призраками и не могут выходить за пределы школы;

~ действие начинается через 4 года после второй магической войны, т.е. в 2002 году, а не с конца книги;

~ призраки, по собственному желанию, могут выглядеть как обычные люди, но, разумеется, удерживать такой внешний вид удается не так уж долго. так же они остаются невидимыми для всех, исключая людей, которым сами хотят показаться;

~ повествование идет не, скажем так, ежедневное — между частями могут проходить недели, поэтому название каждой части — даты;

~ иии... я, пожалуй, не стану рассказывать, кто именно, но некоторые персонажи, погибшие в каноне, останутся живы здесь, потому что я нупростоникаквообще не могу блин смириться с их смертью

публичная бета включена, если вдруг заметите ошибку, буду рада её исправить!
Публикация на других ресурсах:
Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию
Награды от читателей:
159 Нравится 73 Отзывы 22 В сборник Скачать

24.11.2002 - 20.12.2002

Настройки текста
Примечания:
в этой части достаточно подробно описаны моральные страдания персонажей, поэтому, пожалуйста, если это может негативно повлиять на твое моральное и эмоциональное состояние, пропусти эту часть, твое самочувствие очень важно для авторки (;
       В тот же день, на уроке истории магии, для Адель открылось совершенно новое чувство. Его невозможно сравнить с предательством, невозможно сравнить с обидой.        То, что произошло — что-то сродни чистейшему страху. Но бьет по нервам И бьет гораздо больнее.        Будто бы вся её жизнь — навесной мостик через страшную, холодную, каменистую реку; она стоит посредине его, и тут один из тросов просто рвется, открывая вид на то страшное место, куда она будет падать. Оставляя одну. Этим тросом оказался Фред. Так она и чувствовала себя — словно падала. Словно в пропасть. Словно совсем одна.        Ещё больнее знать о том, что профессор МакГонагалл все знала, но молчала.        Молчала… она, конечно, поспособствовала тому, чтобы Адель всё узнала, но только через несколько месяцев знакомства с ним. Она ведь понимала, что может случиться, как это все может обернуться. Знала ведь, что так хуже, что так больнее! Неужели специально не говорила? Будто стояла на обрыве перед началом того самого моста и смеялась, смотря на то, как её ученица с животным страхом в глазах падает.        Адель устало тряхнула головой, закидывая волосы за левое плечо. В этот раз историю, что странно, вел профессор Флитвик. На уроке учитель весьма воодушевленно и эмоционально рассказывал о событиях 2 мая 1998 года. Адель внимательно слушала профессора.        Ей действительно была интересна эта тема; подумать только, что пережил замок, в котором она сейчас находится!

Отрывок слов, произнесенных тогда профессором, запомнился ей, кажется, абсолютно на всю жизнь:

«В ту страшную ночь мы все решили разделиться на несколько основных групп. Одна из них была под моим командованием — мы заняли башню Когтеврана. Небо было затянуто грязной пеленой, но ученики сражались так храбро, что я навряд ли смогу сравнить их даже с профессорами, проживших по три — а то и больше их жизней.       В каждой группе нас было примерно по 13 человек, что казалось ничтожно малым против сил Пожирателей смерти. Но самой малочисленной группой были два человека — Фредерик и Джордж Уизли. Они, пожалуй, одни из самых смелых и талантливых волшебников из всех, кого я знал. Они самостоятельно вызвались защищать тайные ходы в замок, которые, в силу собственной любопытности, знали, как свои пять пальцев. К сожалению, один из них в ту мрачнейшую ночь погиб, став одним из героев, память о которых заставляют нас просыпаться по утрам. Стены замка будут вечно помнить благородство и талант Фредерика Уизли… Оборону башни Гриффиндора держали…»

      Дальше Адель не слышала. Дальше Адель не чувствовала. Дальше она перестала быть собой, превращаясь в стадии.

Стадии.

Отрицание.        Ноги под партой почти перестали чувствоваться. Чувствовалось лишь то, как они похолодели и затряслись. Это не про него, точно не про него. Не про её Фреда. Гнев.        Кулаки нервно сжались на собственных коленях:

«Они всё знали! Сволочи!» — это было так больно.

Торг.        После урока, проведенного как на иголках, она, конечно же, подошла к профессору Флитвику, всем своим нутром надеясь на то, что он ошибся, и на самом деле никто, конечно же, не умирал.        К ужасному сожалению, даже если бы никто не умирал, он все равно врал ей. Ему явно не девятнадцать лет. Никто не отправил бы на такие задания пятнадцатилетнего мальчика.        Флитвик не ошибся. А значит ей врали. Врали вообще все, кто знал об этом; и МакГонагалл врала, когда говорила, что не знает, о ком Адель спрашивает, и Флитвик, и сам Фред. Депрессия.        Уже неделю как она едва ли появлялась на занятиях.        С обязанностями старосты прекрасно помогал Якоб, так мило захаживающий к ней каждый день, чтобы спросить, все ли хорошо.        Конечно, и дураку понятно, что делать это его просит директриса, которая все опасается самостоятельно подойти к ней. Просто потому, что не знает, что ей сказать. Потому, что сделала всё, что могла. Потому, что знала, что смотрит, как она падает со своего мостика.        Джина, кажется, вовсе не собиралась спрашивать, что происходит с подругой. Казалось, что её не особо волновало состояние соседки, хотя она прекрасно видела все: то, что она толком не ест; то, что совсем не спит и даже не пьет воду. Так сильно похудела — и пухлых щёк больше нет, как и вечного запаса различных сладостей, привычно находившихся в её прикроватной тумбочке.        Просто потому, что, если её хоть что-то немного радовало, ей начинало казаться, что это все нереально. Но реальность была реальностью, как бы абсурдно это не звучало. В её мыслях был только он — и этим объяснялось всё. Все его странности. Все было так легко. Настолько поверхностно. Принятие.

«И за какую же дуру ты меня держал, Фред?» — едва слышимый вопрос разносится тихим эхом по ванной старост.

       Но ответа нет. И не будет больше.        На рождественские каникулы Якоб, с которым они минимально сблизились именно посредством вопросов сродни «Какой твой любимый пудинг?», что вымораживало Адель, позвал её к себе в гости. Но она отказалась, обещавшись заявиться к ним в конце каникул.        Что удивительно — у него, как оказалось, есть младший брат, который, по его же словам, был влюблен в Адель с самого начала её вступления на должность старосты Гриффиндора. Когда она спросила кто это — он сказал, что она сможет посмотреть сама, если действительно приедет к ним.        В это время приходилось особо трудно — боль, страх и пустота стали чувствоваться, как что-то уже абсолютно естественное, но к ним присоединилось ещё одно, пожалуй, самое жестокое и неприятное — чувство вины. Вины перед ним.        Они ни разу не заговорили после того, что случилось. Ни единого, черт подери, разу, хотя это было позарез нужно. Нужно обоим. Ведь оба остались совершенно одни. Оба чувствовали эту давящую комом в горле пустоту. Но заговорить никто не решался. Он — из-за неуверенности в себе. Она — из-за уверенности ни в ком вообще.        Адель просто взяли и выдавили, как зубную пасту из тюбика; сжали и выкинули к чертям собачим. Не было больше того остроумия, которого все от неё ждали. Не было и особого рвения жить вообще. Хотелось существовать; просто существовать, но не чувствовать себя в этом мире, не относить себя к людям или к чему-то конкретному вообще.        На каникулы она отправилась домой. А Фред не знал, где она. Уехала? Отчислилась? Умерла, черт возьми? Насколько он разбил её? Как сильно напугал, унизил, сделал больно? Он этого не знал. И не хотел знать. Всё, что было нужно, и так ясно — он не заслуживает и толики того, что она подарила ему за несколько месяцев, проведенных вместе. И как он вообще подумал, что может позволить себе общаться с ней?       С ней. С живой. С самой что ни на есть живой во всех смыслах. Он так много раз, с такой надеждой, спрашивал МакГонагалл, почему она смогла увидеть его! Но ответа не было. Никто раньше не мог, пока он сам не захочет. Но не она. Он не показывался ей тогда, в библиотеке.        Но она увидела. Увидела, Господи! Если «знаков» не существует, то что это, Мерлинову мать, такое?        Каникулы не радовали от слова «совсем».        Приходилось тратить буквально все свои силы на то, чтобы мать, отец и сестра не догадались о том, что происходит внутри Адель. И у неё получалось. Но не долго; большую часть времени она все же проводила в своей комнате, иначе точно сорвалась бы прямо при них.        Самой сложной задачей стала борьба с тревожностью. Тревога — нормальная реакция на потерю важного человека. Но разве настолько? Она буквально боялась выйти на семейный ужин. Хотя чего там бояться?        С ним из её жизни ушла большая часть комфорта, ощущение которого уже начало неотвязно ассоциироваться с Фредом. Для тревоги не было особых причин — она была просто потому, что не было Фреда. Она такая слабая без него. Слабая, будто отняли половину всего, что в ней было: половину её фирменной дерзости, половину её жизнерадостности, половину, Годрик прости, органов, буквально так она себя ощущала.        И это пугало ещё больше. Он так нужен. Так сильно, Господи, нужен, даже для того, чтобы просто жить! Нужен, как второе легкое. Нужен, чтобы дышать.

«А может, мне и не нужно дышать?» — так и подумала Адель одним утром, которое встречала на балконе своей комнаты, мысленно благодаря отца, поддерживающего растения дочери в добром здравии.

       Её отец — Брайан Блестем — Пуффендуец до мозга костей. А значит, оставлять на него свои растения совершенно не страшно. Он следит за ними, кажется, даже намного лучше, чем сама Адель, поддерживая наложенные на балкон согревающие чары. И они действительно греют. Греют, будто изнутри.       А может дочь, быстро переместившуюся в ванную комнату, на самом деле греют мысли об отце? Об отце, который так любит её. Так верно и самоотверженно, как умеют Пуффендуйцы.        А что делает она? Для чего она здесь, в ванной, на ледяном кафеле, стоит голыми ногами, прижимая к собственному горлу палочку? О чем думает? Авада Кедавра это будет или Сектумсемпра?

Что ж, первое хотя-бы не больно.

       Фред тем временем совсем отчаялся и смирился с тем, что она, кажется, уехала на каникулы к своей семье. А ведь когда-то обещала провести их вместе с ним.        Ничего страшного. Он привык к одиночеству, которое, как он понял, как только Джордж покинул Хогвартс, оказалось пыткой похуже, чем круциатус.        Она — главное. А ей там наверняка лучше, чем было бы здесь. Ведь здесь он, такой мерзкий. И даже уйти не может отсюда, чтобы ей было легче. Даже просто не показываться ей, черт возьми, не может, потому что она видит его даже когда он этого не хочет.        Он всегда думал, что хотя бы после смерти люди перестают чувствовать это. «На том свете отдохнёте» — ведь так говорила его мама, когда заставляла их с Джорджем помогать ей по дому. А нет.

«Не отдохну, мам», — он улыбнулся своим мыслям, стоя в коридоре с арками, сквозь которые сквозил ветер, ласково опуская редкие снежинки на его рыжие волосы.

      Такой красивый контраст — рыжий и белый. Все узоры отлично видно.       Такое красивое слово — «мама». Он так по ней скучал.       И по Джинни. Ведь ему так нравилась роль старшего брата для своей сестрёнки. Она всегда обращалась в первую очередь к ним с Джорджем… интересно, какая она сейчас.       И по отцу… Так тоскливо. И по Джорджу. И по Рону, и Биллу, который, он уверен, уже сделал его дядей, и… Вот и минус большой семьи — в тысячу раз больше страданий.

«Так хорошо, что она с семьей», — подумал он. — «Это так важно».

      Он действительно радуется за неё. Радуется, когда наблюдает за её хотя бы секундной улыбкой от шуток этого странного Якоба. Конечно, Фред мог бы в сто, нет, в тысячу раз лучше и дольше смешить её. Но живой из них кто угодно, только не он. Так несправедливо.       Чувство вины буквально съедало; он не думал, что так заиграется. Он не хотел делать ей больно. Не хотел смешить её, чтобы потом она рыдала. Не хотел поддерживать её, чтобы потом ей было так пусто. Не хотел, Годрик помилуй, целовать её, чтобы она вспоминала это.

«Ведь, получается, её поцеловал практически мертвец», — подумал он, тут же закрыв лицо руками. Такие глупые мысли в такие серьезные моменты.

Так не хватает Джорджа, который скажет, что Фред полностью безнадежен.

— Вечно все приходится делать за тебя, братец, — прошептал самому себе Фред. — Ты безнадежен, Дред.
Отношение автора к критике:
Не приветствую критику, не стоит писать о недостатках моей работы.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты