так звучит проклятие

       — Ну это, к чертовой матери, просто невозможно, Адель! — вскрикнула сестра, зашедшая в запертую ванную.        Адель лежала в уже давно холодной воде, стараясь не подавать особых признаков жизни, только бы её не трогали. Голое тело, слава Мерлину, закрывали огромные разноцветные пузыри волшебной пены, так что не пришлось прикрываться от сестры.        — Невозможно врываться в ванную к другим людям, Альва.        Адель окунула голову в воду и тут же вынырнула, освежившись. Руками убрала воду с лица и зачесала пальцами волосы.        — Ты торчишь тут второй час! — она нервно ухмыльнулась. — Если ты думаешь, что мы будем ждать тебя… — она оступилась и капризно топнула ногой, когда поняла, что они действительно будут ждать её, если понадобится. — У-у-ух...— она тихо выдохнула, прикрыв глаза, и спокойно продолжила, — ты сейчас же выйдешь из ванной и перестанешь разыгрывать сцены страданий, пока мы будем на встрече с Ричардом!        Альва начала поправлять макияж, стоя у зеркала с яркой подсветкой. Адель возмущенно нахмурилась от высказывания сестры.        — Кто тебе сказал, что я собираюсь ехать? — спросила Адель, собираясь выбираться из ванны. — Ты выйдешь?        — Нет. И ты поедешь с нами! Мы будем делать вид, что у нас нормальная семья без неуравновешенных дурилок!        Пожав плечами, Ада достала из мокрых волос волшебную палочку и погасила свет, а Альва вскрикнула от испуга. Спорить с её капризной старшей сестрой — абсолютно бесполезное занятие; она считает, что абсолютно всегда, в любом споре, правда исключительно на её стороне.        — Акцио полотенце, — прошептала Адель, и в её руках тут же оказалось полотенце, в которое она обернулась. Стоя уже в полотенце, она вернула свет в ванную и мигом вышла из неё.        — Мерзавка! — крикнула вслед сестра.        Отношения с ней и так никогда нельзя было назвать хорошими, но в последнее время все стало совсем плохо; скоро она выходит замуж, и все внимание родителей, по её мнению, должно было быть приковано именно к этому. А тут вдруг приехала Адель — выжатая, как лимон, староста Гриффиндора.        Конечно, родителям хотелось расспросить её обо всем, ведь в их семье ещё никто не был старостой; плюсом ко всему этому стало её сложное состояние, не обращать внимание на которое родители просто не могли.        Они волновались, а Альва была убеждена, что таким образом её младшая сестра просто пытается привлечь к себе внимание.        В силу своего характера Альва никогда не поймет, что на самом деле последнее, что сейчас нужно Аделаиде — внимание. Она всеми силами старалась не привлекать его, улыбаться и казаться всем довольной. Да, судя по всему, получалось крайне плохо, но лучше она не могла, как бы сильно того ни хотелось, а поведение сестры просто окончательно добивало.        Вот уже около двух часов вся семья бегала по дому, словно блохи по собаке, собираясь на такую важную для них встречу с Ричардом — женихом Альвы.        Он сделал ей предложение около трех месяцев назад; за это время они спланировали все, что касается свадьбы, и теперь хотели «повторить» вечер, когда он сделал ей предложение, только уже гораздо более пафосно, сняв для этого какой-то магловский ресторан и пригласив всех своих друзей-снобов и семью.        Появляться на данном мероприятии Адель не желала от слова «совсем». Она прекрасно понимала, что своим кислым видом испортит настроение родителям, которые, в свою очередь, достаточно долго ждали этого мероприятия.        Чувство ужасное, эгоистичное. Но она ничего не может с собой поделать. Все обиды, скорее всего, остались далеко в Хогвартсе, так что теперь на смену им пришла дикая, болезненная скука. Адель безумно скучала по Фреду.        Скучала так, что была готова не общаться больше ни с кем, только бы вернуть его. Такого так срочно нужного и незаменимого. И что это вообще такое? Стокгольмский синдром? Он ведь скрыл такое… важное. Буквально жестоко обманывал её.        Но к нему все равно ужасно тянуло, и от этого становилось еще хуже. Это практически ясно: она запуталась до невозможности, и распутаться сможет только с ним. Но как? Как она может просто заявиться в Хогвартс и снова заговорить с ним? Разве такое возможно? Просто… простить его?

«Нет, ну а чего в этом плохого?» — подумала она.

       Желания обижаться только ради обиды никогда не было и нет совсем. А значит, все должно быть предельно просто.        — Уф-ф, Мерлин, меня доконает эта жизнь! — бухтела себе под нос Адель, пока доставала лист пергамента, который помогал им с Фредом общаться.        Воспоминание о том, как в тот день, когда этот пергамент попал в её руки, Фред ушел дежурить вместо неё, позволяя ей отоспаться, заставил чуть ли не до слез улыбаться. Как можно обижаться на него? Да пусть он хоть трижды мёртвый и вообще не человек, а кентавр — она готова смириться со всем.        Каждый день после произошедшего на уроке Истории магии она хотела схватить его и написать все, что она думает о Фреде. Но гордость каждый раз оказывалась выше. Или нежелание обидеть его… Не так важно. И как же теперь написать ему, что она скучает?

Пойдет что-то вроде:

«Привет, Фред, я очень скучаю по тебе и буквально схожу с ума без твоего тепла, поддержки и улыбки. Давай дружить.»?

       Черт. Кажется, нет. Как-то сухо и слишком самоуверенно после двухнедельного бойкотирования.

«Ужасное, блин, слово — бойкотирование», — подумала Адель.

       Но она-то ведь не игнорировала его, верно?        Это просто… обида. Просто реакция обычного человека, у которого есть свои чувства и слабости. Он, должно быть, все понимает. Фред всегда помнил о том, что Адель, в первую очередь, человек со своими привычками, заскоками, делами, усталостью, своим характером.        Поэтому с ним так легко — не нужно казаться идеальной.        Джина всегда считала, что Адель должна успевать и быть идеальной старостой, и крутой девчонкой, и лучшей в мире подругой. И всегда приходилось хотя бы стараться быть такой. А с Фредом все совершенно по-другому.        Но почему тогда так страшно написать ему хоть что-то?        Потому, что отвыкла общаться с ним? Потому, что теперь, узнав такую страшную правду, она не уверена в том, что хочет этого? Или потому, что стыдно? Стыдно за себя, потому что оставила его одного. Совсем одного.        Такое жизнерадостное солнце, которое должно быть в центре внимания буквально всегда, сейчас брошено и проводит время в одиночестве, буквально сгрызая самого себя каждый день по-новому из-за чувства вины.        Захочет ли он общаться с ней после этого?

Это так сложно.

«Почему не существует заклинания, которое могло бы помочь узнать его чувства?», — подумала Адель. — «А вдруг он уже нашел себе подругу получше, которая не бросила бы его в такой сложной ситуации?»

       Новая волна обиды, теперь уже на саму себя, накрыла её буквально с головой. Это так ужасно. Так эгоистично.        Руки практически рефлекторно отбросили лист и перо в сторону. А Адель мигом оказалась за столом, взяла в руки обычную магловскую тетрадь и ручку, и начала записывать то, что думала написать ему.        Это, в общем-то, такая неважная, но в то же время значимая черта её характера — ей не чуждо пользоваться магловскими приспособлениями, несмотря на свою семью чистокровных волшебников. Нет, она делает это не для того, чтобы доказать кому-то что-то. Просто так намного удобнее, а Хогвартс все никак не хотел переходить на обычные ручки.        — Делия, надеюсь, ты уже готова? — в комнату зашел мистер Блестем, поправляя свой лучший галстук.        — О-о… пап… — она быстро закрыла тетрадь, превозмогая неприятные ощущения в груди от резко нахлынувшего волнения. Он ведь мог все увидеть. — Я… Блин, нет, кажется.        — Что значит «нет»? — его брови дернулись от удивления, а взгляд устремился в закрытую тетрадь.        — Ну, я ведь могу не ехать, верно?        Адель пыталась казаться спокойной, пока рукой прикрывала тетрадь, всё ещё волнуясь о том, что отец вдруг возьмет и откроет её.        — Нет, конечно! Делия, это просто исключено, твоя мать и сестра убьют нас! — отец немного замешкался, действительно побаиваясь реакции двух разъяренных девиц.        — Они будут не больше рады тому, как я выгляжу. Я же не могу поехать так, не думаешь? — она развела руками, указывая на свой наряд, состоящий из домашних спортивных штанов, майки и накинутого на все это халата. Отец цокнул языком. — Ну-у, вся моя одежда в гребаном Хогвартсе, пап!        — Делия… — он тяжко выдохнул, опираясь на угол двери. Эта поза ужасно напомнила Фреда, из-за чего в груди девушки снова больно защемило. — Я даже не знаю, что им сказать, — прошептал он, чуть наклоняясь к дочери. Прядь его серых волос вылезла из-за уха, падая на левый глаз. Мистер Блестем всегда любил красить свои волосы. Как и дочь, магловской краской, а не заклинаниями. — Мы уже забронировали номера в отеле неподалеку от ресторана для тебя, Альвы с Ричардом и нас с мамой. Думали, выпьем, хорошо проведем время, а потом скоротаем ночь в прекрасном отеле, воспользуемся СПА-услугами…        — Пап, я точно уверена, что не хочу этого сейчас.       Адель попыталась улыбнуться, но, поскольку знала, что отца это разочарует, так как он наверняка действительно планировал всё так, чтобы его дочери провели этот вечер максимально комфортно, эта улыбка оказалась вымученной. Ужасно неловко отказывать ему.        — Твоя взяла, Делия, — он нервно постучал пальцами по столу. — Твоя крестная должна была приехать сюда, чтобы приглядеть за домом. Мне попросить её не приезжать?        — Марфа? Конечно, нет. Пусть приезжает, — отец молча открыл дверь в комнату, намереваясь уйти. Видимо, ему действительно неприятно. А ещё более неприятно Адель, которая никогда не хотела бы расстроить его. — Пап, — она подорвалась со стула и обняла мужчину. — Я люблю тебя… Прости, что все так получилось.        — Я тоже люблю тебя, — он поцеловал её в макушку. — Все нормально. Я просто надеюсь, что когда-нибудь ты мне все расскажешь, — глаза Адель чуть ли не полезли на лоб.        Насколько плохо она скрывает свои чувства, если все всё поняли?        — Когда-нибудь. Обязательно, пап…        Родители и недовольно фыркающая Альва в спешке покинули дом, оставив Аду с одним только попугаем, стабильно раз в несколько минут выкрикивающим какие-то глупые словосочетания.        Она так и сидела на первом этаже дома, в гостиной, перед телевизором, играющим без звука, пытаясь выложить все свои чувства на лист бумаги. Ничего не получалось. То — не то, это — не это, и никакие слова не подходили.       Признаться в своих чувствах? А если он хочет быть только друзьями, которые иногда перекидываются парой саркастических фразочек в коридорах школы?        Но тогда зачем он поцеловал её тогда? Или это тоже было какой-то шуткой? Если да, то довольно жестокой. Нет… Разве это могло быть шуткой? Он же сам весь трясся.        — Как же все сложно… — Адель откинулась на спинку дивана, и взгляд её скользнул по всей гостиной, остановившись на большой золотистой клетке попугая, которого так любит папа. Он — единственное неволшебное животное, которое было частью их семьи. Попугай довольно старый; его завела еще мать Брайана: такая же, как он, безумно добрая студентка Пуффендуя, души не чающая в животных; поэтому он знал очень много слов и любил находиться с людьми. — Крючок, — позвала птицу Адель. Его звали так из-за крючковатого клюва и его рассказов о том, что раньше он жил с пиратом, имевшим вместо руки огромный крюк. — Как думаешь, что мне написать ему?       Птица молчала несколько секунд. Адель грустно выдохнула, уже не надеясь на чудо в виде ответа от попугая, и отложила тетрадь, накрывая ладонями лицо. И буквально через мгновение клетка попугая затрещала и загремела.       Девушка открыла глаза: попугай, схватившись за клетку, клювом дергал дверцу. Улыбнувшись от вида разгневанной птицы, которой не хватало лишь плаката с надписью «Свободу попугаям!» в клюве, она помогла ему открыть дверцу. Он тут же вылетел оттуда, облетел всю гостиную и сел на голову Адель.       Точнее — на кончик волшебной палочки, закрепляющей её волосы, используя её, как жёрдочку.        — ЛЮБОВЬ! — завопил попугай, клювом перебирая волосы Ады.        — Что «любовь»? — она отмахнулась от непоседы, на что тот, крякнув что-то невнятное, снова облетел всю комнату и принес в клюве тетрадь, в которой Ада писала «тренировочное» письмо Фреду.        — Любовь! — снова крякнул он.        Адель хихикнула, натянув улыбку до самых ушей. Слово «любовь», упомянутое, как что-то между ней и Фредом, приносило огромное удовольствие.        — Думаешь, это любовь? — спросила она, с улыбкой подняв взгляд на попугая, выглядывающего на неё с её же головы. — Было бы круто, Крючок, но нет.        — Любовь! — снова завопил он. — Крючок любит любовь!        — У кого любовь? — спросила только зашедшая в дом крестная Делии.       Марфа Блестем, не изменяя своему стилю, явилась домой к своей крестнице в голубом платье с цветами и ковбойских сапогах. Выглядело откровенно странно, но очень мило и даже гармонично.        — Привет!        — Привет… — ответила она, раскрывая руки для объятий. — Сказать честно… когда я подошла к вашему дому, почувствовала энергетику… не любви уж точно, — сказала она, поглаживая волосы Ады, обнимающей её. — Тебе херово, верно? Скрывать свои чувства вредно. Дементором станешь, забыла?        Так тетя, совмещающая свои родственные должности с полномочиями крестной для Делии, говорила ей в детстве, когда та не рассказывала, что её обижали соседские мальчики.        — Плохо, — согласилась она, отрываясь от крестной. Удивляться нечему: Марфа всегда прекрасно чувствовала других людей. Она тут же направилась к холодильнику, чтобы посмотреть, чем может угостить Марфу. — Хочешь мороженое?        — Нет. Хочу, чтобы ты рассказала мне, что случилось, — ответила она, тихонько подходя к крестнице со спины. — Не за чашкой чая, разумеется, — прошептала она, нежно обхватывая рукой шею Адель, убирая с неё волосы, и потрясла перед её глазами откуда-то взявшейся бутылкой сливочного ликера.

***

       Адель не знала, что именно и как она должна рассказать Марфе, и может ли она вообще хоть что-то рассказывать, поэтому всячески скользила от одной темы для разговора к другой, пытаясь запутать крестную. Всё же этот секрет принадлежал не только ей, но и Фреду, которого она слишком уважала, несмотря ни на что, чтобы рассказывать его секреты.        К ночи ей это удалось на все сто процентов — так и не узнав толком, что произошло у крестницы, она заснула прямо на кресле в гостиной, забавно приобняв левой рукой практически опустошенную бутылку алкоголя. За время, проведенное в компании Марфы, она всё же успела написать Фреду, от чего сейчас и мучилась: ответа всё ещё нет. Обычно он отвечал почти сразу, а сейчас? Уже часа три прошло, а от него ни одной корявой буковки.

«Хоть кляксу бы поставил. Я бы знала, что прочитал!»

       Фред тем временем думал, что умрет во второй раз, но теперь от счастья. Когда он заметил, что на его части пергамента появились буквы, его сердце пыталось буквально выбиться прочь из груди, а улыбка на лице сияла долгих минут пятнадцать; потом уже скулы свело.

«Привет, Фред. Я дура.        Не знаю, захочешь ли ты вообще читать это, но я очень скучаю по тебе. Не думала, что кто-то вообще может быть настолько нужен, как ты нужен мне сейчас... И да, я в курсе, что это звучит дерьмово и банально.        Я провожу каникулы в кругу семьи, но чувствую себя до чертовой матери одинокой и слабой, потому что тебя нет рядом.        Все эти дни я вспоминаю твою улыбку и теплые руки. Пусть даже и мокрые. Не понимаю, как ты смог так ворваться в мою жизнь и стать таким важным.        Мне жаль, что я отреагировала именно так… прости меня. Я должна была поддержать тебя, а не делать больно своим, Годрик помилуй, игнорированием! Ненавижу теперь это слово. Я очень надеюсь, что ты простишь меня, и мы снова будем общаться. Мы сможем исправить… твою проблему вместе.»

       Когда он прочитал это, он был готов поклясться всем, что имеет, что вот-вот заплакал бы, но вместо этого закусил нижнюю губу чуть ли не до крови, чтобы не разбудить половину Хогвартса радостными визгами.        В животе все приятно скрутило, а по шее и плечам пробежали мурашки, когда он прочитал (несколько десятков раз) её письмо. Её письмо! Она не бросила его, действительно не хотела бросать! Фреду казалось, что его ноги вот-вот затрясутся от того, как сильно он волнуется. Никогда так сильно не волновался.        А что он должен на это ответить? Как она собралась «исправлять его проблему»? Он прекрасно понимает, что не сможет сделать для неё и половины того, чего она заслуживает, по крайней мере потому, что он не может даже элементарно выйти за пределы окрестностей Хогвартса!        А «исправить проблему»… это ведь просто невозможно. Как она это себе представляет? Потратит всю жизнь безвылазно сидя в Хогвартсе ради него? Да любой откажется от этого максимум через год.        А даже если и не откажется — он сам не позволит кому-то вести такой же безвольный образ жизни, как у него. Тем более ей; то, что он чувствовал к ней — что-то такое новое, что начинает его злить.        Потому, что он просто ничего не понимает.        Казалось, счастье так близко — она написала ему, она говорит, что не может без него. Но он прекрасно понимал, что на самом деле она не сможет с ним. Это так больно.

«Что же ей ответить?!» — Фред был готов буквально биться головой о стену, только бы придумать, чем ответить на такое долгожданное письмо.

       Мыслей было слишком много, а какие из них важнее? О чем написать первым? Он так ждал этого, так надеялся, а теперь... просто не может ответить ей. Не может, потому что все ещё понимает свою вину. Потому, что это нужно остановить. Нужно в первую очередь для неё.

«Возьми себя в руки, идиот!»

Нельзя быть таким эгоистом. Даже несмотря на свои горькие и такие непривычные для вечно улыбающегося, светлого личика, слёзы.

       В ту ночь Адель заснула, так и не дождавшись ответа от Фреда, но уже со «спокойной душой»: она извинилась перед ним, и он знает, как сильно нужен ей. Дальше дело полностью за ним.

***

       — До-о-оброго утречка! — взвизгнула Марфа, ногой открывая дверь в комнату Делии.        В руках она несла табуретку, на которой стоял большой стакан кофе, какой-то салат, яичница и йогурт.        — Зачем так рано… — начала ворчать девчонка, но тут же заткнулась, услышав такой манящий запах угощения. Она открыла глаза. — Это мне, надеюсь? — посмеялась, привстав на локтях.       Крестная одобрительно кивнула и поставила табуретку около кровати.        — Тяжелая, Слизерин её…        — Марфа! — вскрикнула Делия, не позволяя ей закончить ругательство. Та понимающе кивнула. — Спасибо… — она с упоением глядела на то, как эстетично выглядел завтрак. — А чего на табуретке?        — Ну, извините. Подносов, как в кино, не нашла, — она пожала плечами. — У вас на кухне завал какой-то из посуды.        — Мама любит, — Адель улыбнулась, накалывая на вилку кусочек яичницы. — М-м… Вкусно! Сама готовила?        — Издеваешься? Принесла из кафе напротив, — она потрепала крестницу за волосы и встала с кровати, направляясь к шкафу. — Насколько я помню, мой братец должен был отвезти тебя к какому-то парню сегодня…        — Д-да, точно…        Адель и сама только сейчас вспомнила о собственных планах; сегодня она должна была явиться в гости к Якобу.        — Твой парень? — она хитро улыбнулась, повернувшись к Делии.        — Нет, конечно. Мы старосты, — её чуть передернуло, когда она представила Якоба своей парой.        — Значит, друг.        — Значит, так, — Адель улыбнулась на манеру Марфы.        — Ну, для друга, я считаю, и это подойдет, — она выудила из шкафа девушки абсолютно безобразное ярко-зеленое платье.        Адель закрыла лицо руками и издала нервный смешок.        — Спасибо, Марфа. Не представляю, что бы я выбрала без тебя.

***

       К вечеру крестная отвезла Адель к Якобу.        Все это время, пока они были порознь, он звонил ей по телефону, хоть немного разбавляя скуку рассказами о том, как его кот пожирал новогодние украшения, и какими зельями после этого его приходилось поить.        Несомненно, даже находясь в доме своего, кажется, друга, она всё ещё думала о Фреде. Вопрос «почему он не отвечает?» звучал в её голове буквально каждую секунду свободного и, черт его дери, несвободного времени! Думать о чем-то другом не хотелось от слова «совсем».        Якоб и его родители — миссис и мистер Силлер — были очень рады гостям. Они сразу заняли её просьбой помочь им с украшением дома. К Новому году и Рождеству они готовились основательно — разноцветные фонарики и всевозможные переливающиеся мигалки были чуть ли не на каждом шагу, а из огромного камина посреди гостиной сыпались снежинки, образуя вместо огня большой сугроб, тем не менее источающий тепло.        Адель истерично проверяла свиток несколько раз, и каждый раз давался труднее предыдущего:

«Неужели он не хочет общаться со мной?» — думала она, сидя у сияющего разными цветами дома Силлеров.

       Снежинки — настоящие, не как в камине, падали на горевшее волнением лицо, заставляя её прикрывать руками щёки. Так сильно хотелось к нему, рядом с ним всегда тепло.        Слёзы вот-вот потекли бы из глаз, но она не позволила. Просто не могла позволить. Нужно действовать. Действовать; не разводить нюни, а делать хоть что-то.        Рука сама потянулась к левому карману джинсов, за очередным магловским изобретением, которое она активно использовала — телефоном.        — Марфа? Спишь? — встревоженно спросила она, когда крестная взяла трубку.        — Почти… Что-то случилось? — сонный, хриплый голос явно выдавал хозяйку: она давно спала. Но другого выхода, хоть и было совсем неловко, не было;        — Мне срочно нужно в Хогвартс.