Крен

Если спросить меня, чем я люблю заниматься больше всего, то вы, вероятно, обнаружите, что это один из самых эффективных способов заставить меня заткнуться на довольно продолжительный срок: чтобы перебрать в голове сотни подходящих ответов, нужно немало времени. Если же поинтересоваться моим самым нелюбимым занятием, я отвечу немедленно: просыпаться. Больше всего на свете я ненавижу просыпаться. Особенно если уснул в неудобной позе, допившись до пурпурных вурдалаков перед глазами, да еще и посреди гостиной, куда в любой момент может заявиться любой из сотен моих знакомых. Вот, к примеру, непосредственное начальство. Джуффин сидит прямо в воздухе напротив меня, подперев кулаком щеку, и рассматривает меня с интересом Нумминориха, обнаружившего новый вид замков. — Я вижу, хоть одному из моих советов ты внял. Я снова закрываю глаза, потому что его слова отзываются резкой болью где-то в моем затылке, и пытаюсь очень осторожно повернуть раскалывающуюся голову. Это оказывается дурной идеей: Мир вокруг принимается вращаться даже под закрытыми веками, а к головной боли присоединяется еще и простреливающий шею разряд, так что я с трудом сдерживаю стон. Шеф, судя по всему, не двигается и совершенно не собирается мне помогать, предоставляя полную свободу действий — как обычно, когда это не нужно. Я пытаюсь сосредоточиться в достаточной мере для того, чтобы призвать бальзам Кахара — где эти слуги, когда они в самом деле необходимы? — и с четвертого раза у меня наконец получается. Маленькая керамическая бутылка шлепается мне на колени, я с некоторым трудом выдираю пробку и делаю два больших глотка. Сознание несколько проясняется, а боль из невыносимой становится условно терпимой, и я решаюсь сесть. — Который час? — сипло спрашиваю я у шефа, пытаясь размять затекшую шею. — Скажем так, спал ты довольно долго, — он неопределенно машет рукой. — Ты не угостишь меня? — он вдруг кивком указывает на бальзам, и я с некоторым удивлением отдаю ему бутылку. — Если ты сидишь здесь, то либо я — самое интересное зрелище в столице, либо что-то снова случилось, — говорю я. — И одно ни разу не противоречит другому, — хмыкает Джуффин, возвращая мне бутылку. — Ты готов воспринимать мои слова, или мне подождать еще? Такая забота определенно настораживает, и я сразу же становлюсь серьезным — ну, насколько могу быть серьезным в таком помятом виде. Шеф, видимо, понимает, что я выжимаю из себя максимум возможной на данный момент сосредоточенности, и потому продолжает. — Знаешь, сэр Макс, бунт в Уттари закончился, не начавшись... — сообщает он мне. — Так это же отлично, — осторожно говорю я. — ...и оперный фестиваль тоже не состоится, — продолжает он, словно я ничего и не говорил. — А еще не состоятся вечера поэтических чтений, встречи друзей и недругов, торговые сделки, посиделки сплетниц за чашкой камры и прием у губернатора. — Почему? — мне кажется, что в мою голову всю ночь кто-то очень старательно, со всем тщанием, забивал острые колья. А потом набивал ее ватой. Ну или в обратной последовательности, в любом случае, ее содержимое сейчас совершенно не предназначено для мыслительных процессов. — Потому что никому не хочется, — просто отвечает Джуффин. — Никому ничего не хочется, всем все равно. Его голос когда-то успел неуловимо измениться, и теперь мне кажется, что я никогда не слышал таких интонаций в его исполнении — властных, тихих, угрожающих... угрожающих? — Я ведь просил тебя не соваться в Уттари, — он смотрит хмуро, и я впервые за долгое время понимаю, что сейчас он не играет, не выставляет напоказ маску, он в самом деле, абсолютно искренне, сердится. — Но я и не совался нарочно! — протестую я. — К тому же, я ничего не делал, просто прошелся по улицам, посмотрел, что там и как. Между прочим, никаких следов бунта не было уже вчера вечером... — Потому что его участников разогнали по домам! — вдруг взрывается шеф. — А вовсе не потому, что они исполнились безразличия и расползлись по своим норам. Но теперь... Ты в самом деле не понимаешь, да? — он внезапно меняет тон. Я осторожно киваю, надеясь, что выгляжу таким же несчастным, как ощущаю себя. — Извини, Макс, — голос Джуффина снова звучит спокойно и даже слегка насмешливо. — Я все время забываю, что ты только с виду такой могущественный Вершитель, а по сути имеешь довольно мало представления о том, как на самом деле влияешь на Мир. И даже пребывание в Шамхуме ничему тебя не научило... — задумчиво говорит он, поднимаясь на ноги и принимаясь расхаживать взад-вперед по гостиной. — Если оно чему меня и научило, так это тому, что тот Мир молод и податлив, а этот вполне инертен... ну, насколько Миры вообще могут быть инертны в моем присутствии, — поправляюсь я. — Ну разумеется. А сложившуюся там привычку менять Мир вокруг по собственному желанию ты, разумеется, в расчет не берешь. — Что-то я не замечал, чтобы у нас здесь в Ехо что-то менялось от одного моего взгляда, — ворчливо комментирую я. — Просто ты был счастлив, — шеф пожимает плечами. — К тому же, тебе сказали, что у нас все отлично, и страх уходит из Мира, а ты был только рад поддержать такую отличную идею. И прекрасно ее поддержал, спасибо тебе большое. Некоторое время мы молчим. Джуффин стоит, с самым внимательным видом рассматривая книги на полке в углу. — Так ты не шутил, когда сказал, что Мир съеживается и сереет под моим взглядом? — наконец спрашиваю я, уже зная ответ. — Думаю, тебе не помешают гастроли, — вместо ответа говорит шеф. — Ты ведь только что сказал, что мне лучше вообще не смотреть ни на что? — Я не имею в виду этот Мир. Снова наступает пауза, гораздо длиннее той, предыдущей, хотя на этот раз моя голова работает достаточно хорошо, чтобы сразу осознать, что именно Джуффин хочет мне сказать. — Это временное решение, — мягко говорит он. — Ты всегда можешь вернуться, как только поймешь, что твое настроение пришло в равновесие. — Я понимаю, Джуффин. Я встаю с дивана, подхожу к шефу и некоторое время медлю, не решаясь ему сказать. — Передай Шурфу... — что-то в звуке этого имени болезненно колет меня в самом основании черепа, словно моя голова изо всех сил пытается что-то вспомнить, но ей не удается. — Впрочем нет, не надо. И я притворно отдаю ему честь, надеясь, что в тени руки, изображающей козырек фуражки, Джуффин не разглядит навернувшиеся на мои глаза слезы. И в следующее мгновение шагаю в пустоту, оставляя Мир Стержня за спиной, сияющий и звонкий, распахиваясь навстречу ласково принимающему меня Хумгату. И если бы в этот момент кто-нибудь спросил меня, что я ненавижу делать больше всего, я бы ответил — уходить.

***

Хумгат оказывается намного гуманнее шефа, во всяком случае, боль в голове выключается немедленно, словно я оставил ее в Ехо. Другой боли нет тоже, то есть вообще никаких чувств, только прояснившееся сознание, немедленно подсказавшее мне и коридору между мирами куда, собственно, мне надо. Я даже не успеваю сказать традиционное «спасибо», а мои колени уже с размаху впечатываются в колючую сухую траву и мелкие камешки — Мир, в который я прибыл, никогда не был гостеприимным. Благодарность Хумгату все еще пляшет у меня на кончике языка, но я уже не спешу ее выразить. Потому что забрав похмелье и головную боль, он безжалостно вернул мне то, что я, кажется, предпочел бы никогда не вспоминать. И забыл, судя по всему, именно по этой причине. Я с беспощадной отчетливостью мысленно вижу Малдо, уснувшего на диване в довольно комичной позе, положив руку на лоб, словно он и сейчас размышляет над очередным архитектурным шедевром. Я даже различаю пятнышко краски на его большом пальце, будто наложил какое-то специальное заклинание ясного зрения, даром, что не просто его не помню, но даже и не уверен, что оно вообще есть. Но разве меня волнуют такие мелочи, когда я пьян и целеустремлен? Я поднимаюсь, чуть покачнувшись, и отхожу к окну, с подоконника которого у меня давно проложен Темный путь в Иафах. Я совершенно точно знаю, что мне нужно к Шурфу, просто потому, что в таких ситуациях мне необходим именно он. В таких, когда мой собственный личный Мир начинает пошатываться под ногами, и никакое могущество Джуффина, в безграничность которого я до сих пор верю, никакая пронзительная мудрость леди Сотофы тут не помогут. Только Лонли-Локли может остановить его, и всегда это делал. И я неловко сажусь на подоконник и сосредотачиваюсь на кабинете Великого Магистра. Но появляюсь почему-то не на окне, а возле самой двери, почти на пороге. Ухватываюсь за косяк и осматриваюсь. В углах кабинета совсем темно, посередине в зеленоватом лунном свете неузнаваемо изламывается резкая тень оконного переплета, карабкаясь на стол и стекая с него почти к моим ногам. Я слышу какой-то шорох, поворачиваюсь, пошатываюсь и вижу Шурфа. Он держит маленький переносной светильник и, видимо, выбирает что-то из книг, стоящих на дальних полках в углу. Шурф длинный, босой, без тюрбана, в одной скабе, очень какой-то домашний, и этому Шурфу я верю. Ну просто потому, что очень мало кто знает такого Лонли-Локли, может быть, и вовсе никто, кроме меня и Хельны, его бывшей жены. Впрочем, я бы и за нее не поручился. Шурф не оборачивается ко мне, и вообще меня не замечает, и мне приходится все же оторваться от стенки и сделать героический шаг вперед. Сейчас, вцепившись пальцами в щеки, я, естественно, понимаю, что это было своего рода знаком, который, будучи трезвым, я бы без труда распознал. Шурф всегда знает, когда я появляюсь. Причем не только на территории резиденции, но и вообще в любом месте неподалеку от него. Но он нехотя поворачивается только когда я его окликаю — по крайней мере, выходящие из моего горла шипящие и свистящие звуки причудливым образом складываются в его имя. — Случилось что-то настолько срочное, что тебе пришлось взломать защиту моего кабинета? — осведомляется он, поставив на место книгу. — Я ничего не ло... какую защиту? Видимо, для того меня несуразности в его заявлении столько, что она с разгромным счетом побеждает алкоголь. — В кабинете Великого Магистра нельзя находиться... — и я осознаю сейчас, каким-то обострившимся вещим чувством, что он хочет сказать «посторонним», у него даже губы округляются, отчего повисает короткая, почти незаметная пауза... — В неприемные часы. — Шурф! Какие к черту неприемные часы! Я же... ну прости меня! Я пытаюсь рвануться к нему, спотыкаюсь о собственный подол и едва не падаю. Собственно, неслучившееся падение не моя заслуга: Шурф лениво поводит пальцами, воздух уплотняется у меня под локтями, и я словно повисаю на невидимых помочах. Упасть мне не удается, но и добежать, доползти до него я теперь тоже не могу. Его лицо не меняется, то есть он не кривится, не отводит взгляда, но я настолько привык различать малейшие оттенки его настроения по взмаху ресниц, по неприметному движению уголка губ, что ощущаю его легкую брезгливость так остро, словно он сообщил мне об этом со всеми подробностями. Возможно, даже в письменной форме с использованием полагающихся фигур придворного красноречия. — Знаешь, — говорю я ему честно. — Все совсем плохо. Мне без тебя плохо, и всем вокруг, по-моему, тоже. Давай проведем обмен Ульвиара? Вот прямо сейчас. Тому мне из моего воспоминания кажется, что я говорю хорошо и убедительно. И Шурф сейчас достанет откуда-то свечу Фиттеха, провыдыхает-прошипит всю положенную чушь, и мы снова поменяемся, и опять поймем друг про друга что-то самое важное, то, что невероятным образом сумели забыть, и все вернется, и будет как прежде. И даже лучше. В ответ мне даже достается слегка изогнувшая бровь — что-то вроде преддверия крайнего возмущения в исполнении сэра Лонли-Локли. — Прости, Макс, но я предпочитаю сам распоряжаться своей Тенью... — Но... — И в списке моих служебных обязанностей нет пункта, обязующего меня предоставлять ее в распоряжение Тайного Сыска по первому или какому бы то ни было еще требованию. Даже если это твое требование. Сочетание алкоголя и моей исконной нелюбви к канцелярщине заставляет меня довольно продолжительное время осмысливать эту фразу, вычленяя из нее пригодный для понимания смысл. — При чем тут Тайный Сыск? Это Я прошу тебя, понимаешь? Это МНЕ нужно. Это запрещенный прием, я знаю. Но я никогда им не пользовался, в отличие от Шурфа, кстати. Не пользовался с ним. Наверное потому, что он и так куда лучше меня знал, что мне нужно. Он медленно качает головой. — Извини, Макс. Я борюсь с его заклинанием, оно кажется мне унизительным: да что он меня держит на расстоянии, словно я таракан на его безупречной кухне и сейчас оскверню всю сотню его драгоценных кухонных приспособлений, или сколько их там, дырку над ними в небе! Я делаю шаг, словно бы иду против сильного течения, потом еще. И он легко отступает в сторону. Мягкое движение хищника — ну или опытного колдуна в бою. Движение, уносящее от меня на немыслимые световые парсеки то, что мне так необходимо. То, что было моим так долго, что мне начало казаться, что оно было моим всегда. И, разумеется, будет. Его твердое плечо под тонкой тканью скабы, горячие ладони, которые лягут мне на лопатки. Ровное дыхание на счет, щекочущее ухо. И приходящее вместе со всем этим чувство... я не знаю, как его назвать, потому что никогда не думал об этом. Не успел подумать. А теперь, кажется, шанса сделать это у меня не осталось. — Шурф, — шепчу я отчаянно, — я так больше не могу. Совсем, понимаешь? Лонли-Локли обычно крайне постоянен в своих решениях. Это Шурфа можно рассмешить, отвлечь, уговорить, да просто утянуть за собой, и он не станет сопротивляться. Но с сэром Лонли-Локли, Великим Магистром, нашей бывшей штатной Истиной, ничего не получится. — Кажется, единственный известный мне специалист по совершению абсолютно невозможного стоит сейчас передо мной. Шурф слегка поднимает руку, кажется, колдует, но я не собираюсь уворачиваться или наклоняться, даже если бы мог. Просто в следующую секунду я снова вижу, как расправляются бурые колкие травинки перед моим лицом.