Крен

Когда у человека много свободного времени, он немногого достигнет. Сунь-цзы

Жара перестает меня беспокоить на пятые сутки. Не то чтобы она в самом деле сильно меня раздражала — по сравнению с теми ощущениями, которые неизменно настигали меня в предыдущие визиты, можно сказать, что мне не жарко вообще. Видимо, вопреки мнению Джуффина, мое душевное равновесие все же стало гораздо крепче за минувшие годы. А может, мне просто все равно. В самом деле, поразмыслив немного, я прихожу к выводу, что это было наилучшее решение — сделать этот ядовитый Мир, в котором так долго пленником был Лойсо, моей добровольной тюрьмой. Во всяком случае, здесь навредить местным жителям я точно не могу по причине полного отсутствия оных, к тому же, ничего меня не отвлекает от обретения того самого хорошего настроения, которое так нужно для возвращения в Ехо. Не то чтобы я был уверен, что очень хочу вернуться, даже если мне ничего не будет мешать. Ничего, кроме меня самого, разумеется. В ту секунду, когда Лонли-Локли поднимает руку, мне кажется, что я разучился жить. Но все-таки Шурф успел очень неплохо меня изучить, прежде чем говорить, что я специалист по невозможному. Жить-не-живя — задачка как раз по мне, очень в моем стиле, и уж что-то настолько незначительное, как не самые комфортные погодные условия, совершенно точно не в силах мне помешать. Начинаю я свое тюремное существование, как можно догадаться, с того, что долго сижу на земле, вспоминая до мельчайших деталей наш ночной разговор и проклиная ту секунду, когда мне пришла в голову гениальная идея попробовать вернуться с Темной стороны раньше, чем я туда ушел. Сложно сказать, сколько именно времени я провожу, размазывая по лицу дурацкие теплые капли, чтобы они не щекотали мне щеки, но в какой-то момент я обнаруживаю, что больше не шмыгаю носом, а глаза хоть и режет, но скорее от попавшей в них пыли. Спустя еще несколько часов, посвященных бессмысленному разглядыванию жухлой колкой травы, я уговариваю себя подняться на ноги и иду наверх, на холм — просто потому, что мне кажется, так будет правильно. В этом Мире заключенных держат именно там, особенно новичков. Я скидываю разодранное лоохи, усаживаюсь на янтарный камень — и перестаю жить. Я хорошо это умею, у меня обширный опыт со времен Тихого города. Видимо, стоит записать это в раздел хобби. Думаю, если бы Шурф увидел меня сейчас, он был бы доволен наконец-то демонстрируемым мной усердием. Дело в том, что заняться в этом Мире совершенно нечем, ну если не считать созерцание пейзажа, который я успеваю неплохо изучить, и можно посвятить все свое время знаменитой дыхательной гимнастике. Я даже смиряюсь с тем, что достигну первых результатов лет через сорок: по сравнению с вечностью это не такой уж долгий срок, а торопиться мне решительно некуда. И я старательно вдыхаю и выдыхаю на счет, заставляя себя не ускорять ритм, а потом закрываю глаза и повторяю все то же самое, не отвлекаясь даже на однообразные картины вокруг. Единственной передышкой становится сон, но и во сне я просто продолжаю считать, будто бы даже мое подсознание решило как можно скорее усвоить эту науку. Через дюжину дней я перестаю отслеживать время. Если раньше я следил за ним по движению первого из трех местных солнц, то теперь мне становится все равно, сколько я здесь нахожусь. Не пытаться же подсчитать те самые сорок лет, в самом деле — мысль о зарубках на янтарном камне вызывает у меня подобие улыбки, но улетучивается слишком быстро, чтобы я в самом деле успел оценить собственную шутку. В общем, течение времени становится с одной стороны незаметным — все дни похожи один на другой, я даже не пытаюсь никуда уйти с холма, хотя подозреваю, что для меня это будет очень легко, — а с другой — невероятно важным, единственной по-настоящему значимой вещью в моей существовании. И потому когда ощущение чужого присутствия нарушает привычный мне порядок, я ловлю себя на желании рассердиться — впрочем, не таком сильном, чтобы начать его воплощать — и открываю глаза. Он не похож на себя прежнего. Вернее, не похож на себя, конечно же, я сам, ведь зеркала имеют раздражающую манеру отражать нас самих. Но в том, как он появляется, как смотрит, как Мир расступается перед ним, будто стараясь задевать его как можно меньшим количеством своих частиц — в этом есть все от нового Лойсо, свободного и веселого, приказывающего Мирам отмениться одним небрежным жестом. — Здравствуй, Макс, — просто говорит он и усаживается прямо на землю рядом с моим камнем. — Не думал, что когда-нибудь увижу кого-то еще на этом холме. Я чуть пожимаю плечами: кажется, говорить мне не приходилось так давно, что я не очень-то помню, как это делается. Мой гость хмыкает и протягивает мне полную пачку сигарет, а потом зажигает огонек на кончиках пальцев, чтобы я мог прикурить. — Если ты соскучился, мог бы просто меня позвать, мы ведь договаривались, — он лукаво смотрит на мня из-под длинной челки, и я невольно растягиваю губы в приветственной улыбке. — Я здесь... — я все же пытаюсь быть вежливым, но в первые секунды закашливаюсь, обнаружив, что для разговора задействуются какие-то иные механизмы в организме, не те, что для дыхания. — Я здесь заперт. — Лжешь, — мягко упрекает меня Лойсо. — Я знаю, как ведет себя этот Мир, когда из него делают тюрьму, и сейчас явно не тот случай. — Я решил так... сам... — меня снова скручивает приступ кашля, и мой гость услужливо подносит мне кружку восхитительно прохладной воды. Я хватаюсь за нее так, словно это последняя вода во Вселенной, пью жадными глотками, так, что потом еще с пол-минуты пытаюсь отдышаться. Несколько капель стекают по мигом запотевающему глиняному боку, срываются вниз и чертят дорожки по наполненному янтарным светом камню, который я определил себе одновременно в нары и надзиратели. — А я-то думаю, что такое тяжелое ты притащил с собой на этот раз, — Лойсо хмыкает и усаживается, опираясь на мой камень спиной, в абсолютно расслабленной позе, какой я у него не видел никогда. — А это, оказывается, твоя совесть. Я невольно ощущаю облегчение, когда он отворачивается от меня, чтобы смотреть вдаль на резкие силуэты немногочисленных деревьев, особенно эффектно выглядящие на закате — сейчас как раз первый из них. Некоторое время мы молча курим, не то чтобы делая вид, что интересуемся пейзажем — думаю, каждый из нас ждет, что другой заговорит первым. И не выдерживаю, конечно же, именно я. — Ты здесь по делам или просто отдыхаешь? — я стараюсь, чтобы мой тон был легким. Давайте представим, что мы — просто два встретившихся где-то в чужой стране соплеменника, перебрасывающиеся ничего не значащими фразами. Ах, вы здесь впервые? Что ж, мы с семьей отдыхаем тут уже в третий раз, вон за тем поворотом есть отличное кафе... Лойсо смеется, зачем-то зарывается пальцами в мелкие камешки, собирает целую пригоршню, потом слегка наклоняет ладонь и смотрит, как они медленно падают обратно. — Я здесь по тебе, — доверительно сообщает он. — Все пытался понять, кто же обо мне так активно думает, что у меня свербит изнутри головы, вот тут, — он указывает на свой лоб слева, будто это в самом деле важно — знать, где именно. — А оказывается, ты просто решил заменить меня здесь и так героически предаешься этому занятию, что этот Мир, пожалуй, скоро полюбит тебя больше меня. — Это вряд ли, тебя он удерживал слишком крепко для того, кто не питает к тебе нежных чувств, — я пытаюсь пошутить, но Лойсо отчего-то не разделяет моего веселья. — Вот именно, сэр Вершитель, — негромко говорит он. — Смотри не попадись на эту удочку. Кому как не тебе знать, насколько привязчивы бывают Миры. — Да перестань, — отмахиваюсь я, чуть поежившись от промелькнувших воспоминаний о лиловой брусчатке — почему-то когда я думаю о Тихом городе, она всегда первая всплывает в памяти. — Твоя тюрьма была делом рук Джуффина. — Не думаешь же ты, что можно устроить такое в первом попавшемся Мире. Вероятно, Кеттариец перебрал не одну дюжину вариантов, прежде чем нашел это место, — мой собеседник пожимает плечами. — Так что у тебя случилось, что ты решил запереться здесь навечно? Учти, это вполне вероятное развитие событий и само по себе, а уж если вспомнить о том, что твои желания имеют свойство исполняться... Я угрюмо молчу, поймав себя на том, что подтянул колени к груди и — ну конечно! — забыл дышать на счет. — Кстати, ты помнишь, что этот Мир может в любой момент исчезнуть? — невинно спрашивает Лойсо, видя, что предыдущие его слова не произвели на меня впечатления. И, рассмотрев мое выражение лица, удовлетворенно кивает. — Вижу, эту историю ты знаешь, хорошо... Рыбник рассказал? — Я не буду об этом говорить, — отзываюсь я гораздо резче, чем хочу. — Значит Рыбник, — Лойсо задумчиво разглядывает свои ногти — видимо, чтобы не смотреть мне в лицо. — Нехорошую ты выбрал месть, Макс. — Я — что? Подобное предположение настолько выбивает меня из колеи, что я вскакиваю, позабыв об осторожности, тут же бьюсь мизинцем о пресловутый камень и немедленно высказываю ему — камню, не Лойсо — все, что я думаю об идиотских валунах, торчащих тут незнамо зачем с начала времен, дюжину вурдалаков с кирками им в товарищи. Жертва моего красноречия безмолвствует, зато Лойсо от души веселится, глядя на то, как я, скрючившись, чтобы достать до мизинца, пытаюсь вспомнить исцеляющее заклятие. — О какой мести ты говоришь? — наконец спрашиваю я, когда боль отступает. Я так и не понял, сработало ли заклинание или я просто возился так долго, что палец перестал болеть сам собой, но результат меня в любом случае устроил. — О твоей мести Рыбнику, разумеется, — как ни в чем не бывало отвечает Лойсо. — Но я не хотел ему мстить, — растерянно отвечаю я. — За что бы?.. — За то, что оставил тебя? — невинно предполагает мой собеседник, и мне впервые с момента нашего знакомства становится понятно, почему так много человек хотели его убить. — Иначе зачем ты сидишь тут в одиночестве, старательно не думая об опасности, которая нависает над тобой каждую — каждую, Вершитель, подчеркиваю! — секунду? Я молчу, не зная, что ему ответить. Потому что каким бы безумным не был Великий Магистр Лойсо Пондохва, он, как и любое зеркало — вне всяких сомнений отличный психолог. Я только сейчас начинаю понимать, что чуть было не сотворил сам с собой, и оглядываюсь вокруг, глядя на набивший оскомину пейзаж совершенно иными глазами. Мне мерещится, что таящий и текущий от жары воздух — предвестник конца этого Мира, а трещины на сухой земле образуют прутья клетки, в которой я запер сам себя. А ключ — да был ли он вообще, этот ключ? — Шурф здесь не при чем, — твердо говорю я, надеясь, что вслух звучу уверенней, чем на самом деле себя ощущаю. — Я ушел сюда потому, что мне нужно научиться справляться со своими желаниями прежде, чем я разнесу Мир Стержня до... собственно стержня. — Разумеется, — мягко усмехается Лойсо, все еще сидящий на земле, и чуть щурится, поднимая голову. — Но ты почему-то зациклился на единственном варианте того, как это можно достичь, и не видишь других. — Например? — впервые с нашего разговора с Джуффином я думаю, что в самом деле мог бы выбрать какой-то иной вид изгнания. — Ну, например... Что ты скажешь, если я попрошу тебя о небольшой помощи? — лукаво интересуется он.

***

«Небольшой» помощью оказываются постоянные прыжки по Мирам. Осознав, что мне в данным момент совершенно нечем заняться, Лойсо решает пристроить меня к тому же делу, которым он занят сам. Я размышляю буквально несколько секунд, а потом машу рукой, и мы выскальзываем из моей добровольной тюрьмы, чтобы начать свое разрушительное путешествие. Как именно Лойсо находит среди мириадов светящихся точек именно те, которые Магистр Чьйольве Майтохчи окрестил Мирами Мертвого Морока, мне неизвестно, но делает он это очень быстро и всегда безошибочно. Первые несколько раз я еще пытаюсь проверять, точно ли мы оказались не в каком-то нормальном, живом Мире, но после выслушиваний нескольких дюжин бессмысленных диалогов от местных жителей прекращаю свою проверку и просто полагаюсь на своего спутника. Разрушать Миры оказывается удивительно просто, даже не знаю, почему до сих пор не занялся этим на досуге. Лойсо даже не требуется показывать мне какую-то особую технику, он просто пожимает плечами и говорит: — Ты ведь ходил по Мосту времени? Я киваю, примерно понимая уже, что он сейчас скажет. — Считай, что здесь все то же самое, только без второй части. И я считаю. То есть учусь отменять Мир вокруг себя, а потом выскальзывать из самого эпицентра этого уже не существующего Мира обратно в Хумгат, чтобы посмотреть, как исчезает очередная яркая точка, и тут же отправиться к следующей. Мне все еще кажется, что это гораздо менее изящно, чем то, как это же самое делает Лойсо, но он только смеется и говорит, что Вселенная любит разнообразие. Вероятно, он прав. Но самый большой плюс нашего путешествия даже не в том, что мы заставляем исчезнуть эти куцые, недосотворенные Миры, прекращая страдания их самих и их обитателей — хотя это, разумеется, важно. А в том, что вместе с огромным количеством сил я вкладываю в это всю свою злость. Каждая из гаснущих точек забирает с собой мою обиду, ярость и гнев, оставляя вместо них усталость и тоску, и чем дальше мы идем, тем чаще я задумываюсь о том, что было бы хорошо оглянуться назад. — Я хочу вернуться в Ехо, — наконец произношу я слова, уже довольно долго вертящиеся у меня в голове. Мы сидим в мягких креслах на крыльце небольшого дома с изломанной крышей и флюгером в виде корабля. В этом Мире есть только этот самый дом, колодец с деревянным скрипучим воротом, деревья, своими рыжими чешуйчатыми стволами напоминающие мне сосны, и море где-то невдалеке — до него мы еще не успели дойти, но шум волн долетает из-за деревьев вполне отчетливо. Мы облюбовали этот кусочек на задворках Вселенной для тех моментов, когда я вспоминаю, что людям положено спать, хотя бы изредка, и тут же начинаю валиться с ног от усталости. Лойсо говорит, что я просто приверженец привычки, а еще — что я не научился извлекать пользу из своих разрушений, но сам совершенно не против такого развития событий, потому что все рассеивающиеся после исчезновения силы Мира непонятным мне образом присваивает себе. Я не возражаю, мне так только лучше. Я прихожу сюда, шатаясь от усталости, забираюсь на жесткий набитый соломой матрас под самой крышей, игнорируя вполне приличную кровать, и засыпаю, не успев толком лечь. И все мысли, следующие за мной бессонным бродячим цирком, останавливаются в растерянности, не видя, куда же я подевался. Сегодня мы решили сделать перерыв, и я наконец могу сформулировать то, что мечется внутри уже несколько — дней? Недель? Понятия не имею, сколько прошло времени с начала нашего путешествия. — Никто тебя не держит, — отзывается Лойсо, и в его словах мне даже чудится одобрение. — То есть ты не будешь против, если я уйду? — мне даже немного обидно, что он отпускает меня так легко. — Между прочим, это ты забираешь у меня половину развлечения, а не я у тебя, — хмыкает он. — Иди, разумеется, если уверен, что тебя оттуда не выставят при первом же следующем удобном случае. Я качаю головой. — Не думаю... или во всяком случае не по этому же поводу. Я теперь знаю, куда девать свое дурное настроение. Думаю, один Мир в дюжину-другую дней — неплохой темп, как ты считаешь? — Пока они не кончатся, — миролюбиво соглашается он. Мы молчим, глядя, как к крыльцу подбирается небольшая пестрая птица, кося на нас черным блестящим глазом. Я лениво веду рукой, и она вспархивает на колодец, разразившись недовольным щебетом. Я поднимаюсь на ноги и иду к двери в дом, оборачиваясь уже у самого порога. — Спасибо за помощь, — негромко говорю я. Лойсо, не оборачиваясь, вскидывает руку в прощальном жесте. Я берусь за ручку, закрываю глаза, говорю себе «пора бы домой», толкаю дверь — и делаю шаг. — Ты так и будешь там стоять? Я хмурюсь, еще не открывая глаз: не должно здесь быть Лойсо, мы ведь договорились с ним, что он не будет больше появляться в Мире Стержня и еще паре сопредельных. — Эй, Вершитель, — снова раздается его голос. — Я терпеть не могу долгих прощаний, так что если ты передумал, то прямо так и скажи, а если нет, то вали уже наконец. — Кажется, у нас проблемы, — говорю я, наконец открыв глаза и вместо чернота Хумгата обозревая ту саму кухню с лестницей, ведущей под крышу, которая и должна здесь быть. Что-то липкое и холодное ползет у меня по спине, щекоча позвоночник. — У меня не получается вернуться. — В самом деле? — мне, вероятно, чудится, но под безразличием я улавливаю радость в его интонациях. — Да, дырку над тобой в небе, в самом деле! — взрываюсь я и тут же принимаюсь дышать на счет, приваливаясь к косяку. Шесть... восемь... десять... пауза... — Я попробую иначе. Нарисовав перед глазами мысленную дверь, я моментально проваливаюсь в Хумгат. Я сказал бы, что вздыхаю с облегчением, если бы в этом непостижимом месте вообще можно было бы совершать какие-либо физические действия. Радостно, с полной уверенностью, что на этот раз все получится, я безошибочно отыскиваю ту точку, в которую мне нужно попасть, чтобы оказаться дома, делаю рывок... и словно бы утыкаюсь в прозрачную стену. Пытаюсь прорваться сквозь нее, но стена прочная, а границ у нее нет, и любые мои усилия пропадают втуне. И когда я вываливаюсь обратно на дощатый пол домика у моря, Лойсо подает мне руку, чтобы помочь подняться. — Этого следовало ожидать, — мягко говорит он, и на лице его скорбь, которую я предпочитаю в этот невыносимый момент считать искренней. — Что ты... имеешь... в виду? — я отчего-то никак не могу отдышаться, глотаю воздух, будто меня в последний момент вытащили из воды, перед глазами пляшут цветные пятна, напоминая мне сразу все Миры из тех, что мы разрушили в последнее время. — Макс, ну ты ведь не первый день знаешь Кеттарийца, — мягко отвечает Лойсо. И что-то щелкает у меня в голове, выстраиваясь в четкую картину. Ну конечно, это ведь так просто: попросить меня уйти, буквально вытолкнуть из Мира — заставить сбежать добровольно, отговорившись необходимостью, — а потом выстроить вокруг него нерушимую ограду, наверняка тем прочнее, чем больше я хочу вернуться. Чем больше тоскует Вершитель, тем крепче его Мир. И я смеюсь, снова буквально падая на пол, смеюсь так, что у меня сводит живот и скулы, и мне кажется, что вот именно сейчас я и задохнусь, и выкусите, пусть весь Джуффинов план катится к Темным магистрам! Вода приводит меня в чувство. Пока я бился в истерике, Лойсо, оказывается, успел незнамо как перетащить меня на берег и теперь окунает в прохладные волны с головой, то ли рассчитывая, что это остановит мой смех, то ли я просто успел настолько ему надоесть, что он решил меня утопить. В целом неплохой план — думаю я, и мне снова становится смешно, я чувствую, как мои губы опять начинают подрагивать, расползаясь в улыбке. Резкая боль в руке заставляет меня охнуть и буквально согнуться пополам. Я моргаю, пытаясь что-нибудь разглядеть через выступившие на глазах слезы, осторожно ощупываю руку и с удивлением понимаю, что она, кажется, цела, хотя еще секунду назад мне казалось, что ее сломали минимум в полудюжине мест, а может, и вовсе просто лишили костей. — Успокоился? — холодно интересуется Лойсо, стоящий в нескольких шагах. Вероятно, он очень забавляется, глядя на меня — мокрого до нитки, скрюченного в три погибели и начинающего дрожать то ли от холода, то ли от боли, которая хоть и отступает, но не так быстро, как хотелось бы. — Да... спасибо, — выговариваю я, осторожно распрямляясь, и, еле-еле переставляя ноги, выхожу из воды. Я кажусь себе таким стариком, каких не видела эта Вселенная. — Не за что, — легко отзывается Лойсо, делает небрежный пасс рукой, и вот уже теплый воздух обдувает меня, высушивая одежду. — Зато мы выяснили, какое здесь море. Тебе ведь было интересно. — Всегда ищи в ситуации плюсы? — хмыкаю я. — Именно, — невозмутимо кивает он. — Идем в дом. И мы идем. Медленно — он подстраивается под мой шаг, — молча, и я игнорирую его руку, когда он пытается помочь мне подняться на ступени крыльца. — Знаешь, я больше не буду разрушать с тобой Миры, — говорю я, когда наконец-то падаю в «свое» кресло. Сердце болезненно колотится где-то в глотке, словно я только что пробежал марафон. — Я отчего-то так и подумал, — кивает Лойсо.