Во имя Трех

Катрийская Империя, Варнея, Дворцовая площадь.

Бом-м-м… Первый удар колокола раздался над вечерней столицей, и толпа замерла. Взгляд каждого стоящего на площади устремился в небо, где за белостенной Башней Откровений разгоралось вечернее зарево: несколько минут назад во дворце завершилась коронация Винсорта I, восьмого императора из династии Рид. И теперь собравшиеся на улицах хотели увидеть и попробовать истолковать божественное знамение, которое вот-вот появится в небе над столицей. Многие из присутствующих еще помнили, как двадцать один год назад, после восшествия на престол Ферданта III Великолепного, закатные облака сложились в золотую монету, — и впоследствии его правление обогатило не только лордов, но и ремесленников, церковников и даже простых солдат. Когда короновался дед Винсорта, Даур II, небосклон явил горожанам меч, красный, кровавый от последних лучей солнца, и страна целых десять лет непрерывно воевала на своих границах. Чего же ждать от небес теперь? Первый звон еще не успел затихнуть в лабиринтах улиц, но небо, точно по провидению самого Арэ Светоносного и Лучезарного, уже пришло в движение. На площади раздались первые возгласы: «Милость Лучезарного… Вот оно! Началось! Началось!» Бом-м-м… Под нарастающий гомон толпы два больших облака стремительно отделились от остальных, мелких и рваных, и начали меняться, вытягиваться, перекручиваться между собой, как пухлые лоскуты сдобного теста. Они собирались воедино, и на фоне рябого, мощенного перистыми клочками, неба вместо двух кучевых гигантов засветилась единая золотистая масса. Бом-м-м… Теперь самые зоркие из стоящих внизу могли углядеть, как на круговом балконе главной дворцовой башни распахнулись двери и за ними взметнулись алые портьеры. Юный император вышел к своему народу, и за ним проследовали свита и церковники. Вдовствующая императрица, словно траурная тень, замерла за сыновним плечом. Винсорт, унаследовавший резкий профиль отца и черные локоны матери, вскинул подбородок, и его взгляд устремился в золотящиеся небеса над родовым императорским гнездом. Толпа внизу заохала, загомонила громче и вскоре уже гудела на тысячи голосов: «Смотрите, смотрите…» Бом-м-м… Когда звон колокола прорезал уличный шум в четвертый, последний, раз, искрящаяся масса колыхнулась, как если бы сильные высокие ветры оплели ее со всех сторон, и на несколько секунд в ее сердцевине обозначились очертания золотого фиала — глубокой чаши с двумя изогнутыми ручками, одного из четырех ритуальных символов правящего дома. — Папа… — Веснушчатый растрепанный мальчишка дернул за рукав отца, чтобы привлечь внимание, и попытался перекричать уличный гам: — Пап, ведь чаша — это хорошо, да? Его отец, аптекарь, надевший по случаю торжества парадную рубаху, оглянулся, задумчиво почесал мясистый, в оспинах, нос. Пробасил сверху вниз: — Кто знает… Посмотрим, Нанзи… Все будет зависеть от того, чем чаша наполнится… — и оттеснил сына поближе к переулку. Затащил за шиворот вперед себя и, уберегая своим телом от буйства толпы, потихоньку начал пробираться к выходу с главной площади. Город начинал празднования. Шумный развеселый народ бродил по кабакам и лавкам, а ближе к ночи предприимчивые торговцы уже начали втридорога продавать маленькие глиняные чаши. Оставшиеся не у дел сувенирные мечи, свитки и монеты с лихвой окупятся за их счет. Ночь обещала быть прибыльной и долгой. В это же время сам виновник торжества чувствовал себя разбитым. Казалось, аудиенция не закончится никогда. Юношеский восторг, появившийся во время церемонии, давно схлынул, оставив после себя лишь усталость. Винсорт ощущал, как норовят ссутулиться плечи, как немеют мышцы лица, застывшие в гримасе отстраненной благожелательности. А перед монаршим взглядом все сменялись и сменялись гости: послы, вельможи, наместники… Их голоса смешивались воедино, становились до безликого одинаковыми. Смыслы речей улавливались все с большим и большим трудом. Катрия — огромное государство, самое большое и влиятельное на Индралинском материке, его земли раскинулись от предгорья до южных побережий, и к сегодняшнему дню каждый мало-мальски значимый дворянин прибыл в столицу, чтобы принести клятву верности своему императору. Почти сотня лордов была приглашена лично воздать почести, а ведь были еще посланники иных государств… Император восседал в центре парадной залы. Помимо императрицы-матери, неподалеку от него расположились министры, советники. Вышколенные гвардейцы стояли навытяжку за императорским троном, вперившись в никуда мнимо-безучастным взглядом. По правую руку от Винсорта устроился в массивном кресле экзарх Таэр, главный жрец Светоносного Арэ. Несмотря на преклонные годы, — Винсорт с малых лет видел того глубоким старцем, — он был на пике своего могущества. Сегодня дворцовый лоск казался особенно броским: изысканно-строгие паркеты медового имба с инкрустацией из черного дерева; тяжелые драпировки, ниспадающие с резных розеток под потолком, росписи на стенах, лепнина и зеркала. Единственное, что осталось в парадной зале от наследия прошлого — позолоченная люстра на две сотни рожков, в которых теперь сияли не свечи, а созданные Священным Клиром световые кристаллы. Игра блеска и отражений. Винсорт видел, как в изумлении открываются рты у приглашенных лордов из далёких провинций. Роскошь убранства наверняка возмутит их чопорное спокойствие и откроет кошельки. Это обеспечит столичных ремесленников многочисленными заказами от давно не бывавших при дворе господ. Но на деле великолепие начинало резать юному императору глаза, и в голове вертелась одна-единственная мысль о том, чтобы сегодняшний день закончился. Шестнадцатилетний монарх чуть склонил голову к правому плечу, и его советник, лорд Арсон Сарасткий, старый друг отца, мигом угадав желания юного повелителя, наклонился и прошептал еле различимым голосом, будто много лет служил суфлером при театральной труппе: — По регламенту осталось только трое. Еще совсем немного… Винсорт воспрянул духом. Сощурил глаза и поднял подбородок. Распорядитель дважды отбил посохом об пол и в который раз за вечер чинно начал объявлять имя прибывшего гостя: — Светлейший Князь Ар’Турин И’р Гедур Ормирский, Владетель Северного Предела, Правитель Цитадели Под Горой. Когда зазвучало это имя, Винсорту захотелось поморщиться, но на лице оставалась лишь рассеянная полуулыбка. Северяне — бельмо на глазу. Вольное княжество слишком многое себе позволяло еще со времен его прадеда: безбожники, отступники и отщепенцы, наводящие смуту при каждом удобном случае. Да, Империи нужны их воины и их шахты, но, по мнению юного монарха, даже его отец, Фердант III, циничный и смелый человек, спускал им слишком многое с рук. Но теперь все изменится — пришла пора приструнить северян и принудить их к порядку. Катрии оставалось только правильно разыграть имеющийся на руках козырь: договор о браке с единственной законной наследницей Севера. Все, казалось сейчас императору, должно сложиться просто: он женится на ормирской девице, а после нужно только проводить старика в могилу. И тогда Север с его шахтами, наполненными золотом и йарном, согласно договору станет частью Империи. Ну, а прибавив к казне такое богатство, можно будет подумать и о завоевательной кампании. Войти в историю, как правитель, получивший и Север, и западные земли Баркар, — это было слишком соблазнительным. Двери распахнулись, и в парадную залу медленно вошел светлейший князь. На каждые два шага приходился один удар тростью. Стук. Стук. Прибывший выхаживал гордо и неспешно, похоже стараясь за вальяжной медлительностью скрыть шаткость походки. Изувеченная нога порой отставала, заставляя фигуру крениться на правый бок, и тогда поступь князя приобретала звероподобную резкость. Обилие темного меха в оторочке парадного камзола, как и темно-синий, почти черный цвет тканей, многократно усиливали это впечатление: И’р Гедур Ормирский делался похожим на старого зверя, вылезшего по весне из своего логова. Угрожающе-мрачным пятном он подбирался к императорскому трону, и без того немногословный зал окончательно притих: северяне в столице пользовались дурной славой, а сами Ар’Турины были известны тем, что с легкостью могли омрачить любой вечер. Стук. Взгляд темных глаз уколол новоявленного монарха, и его светлость Ар’Турин И’р Гедур Ормирский, — впрочем не превысив приличествующей паузы, поклонился — с куда большей легкостью, чем можно было ожидать от изувеченного старика: — Мы прибыли, чтобы выразить свое почтение вашему императорскому величеству и уверить в преданной дружбе между нашими землями, какую имели предки с давних времен. Север рад новообретенному правителю Катрии и готов соблюдать прежние соглашения. Долгих лет вашему императорскому величеству. Голос звучал веско, совсем не сбивался на усталое дребезжание, но… И’р Гедуру уже шестьдесят шесть, — по мнению юного монарха, он был таким же обветшалым, как и экзарх Таэр. Более того, там, на Севере, в тех суровых краях, год идет за два. Долго ли он еще протянет? Винсорт надеялся, что нет — с девицей совладать куда проще, чем с хитрым стариком. Прикидывая все это в уме, император совсем не менялся в лице — с вниманием глядел на прибывшего гостя. И, дослушав пожелания, чинно кивнул: — Мы благодарны. Мы желаем вашей светлости долгих лет жизни и, в свою очередь, подтверждаем намерения блюсти сложившиеся договоренности. Князь бросил нарочито ледяной взгляд на экзарха Таэра и, развернувшись, пошел прочь. О делах они с его величеством будут говорить через три дня уже без посторонних: о поставках стали, камня и, конечно, о замужестве его внучки, Нариер Ормирской. Гедур неспешно брел по зале, сдерживая рвущийся наружу стон: ох уж этот юнец, горделиво восседающий на троне… Фердант, старый друг, ушел слишком рано. Упаси небо, если Озерная Ведьма ошибалась в своих предсказаниях и его, Гедура, сын, затеявший это сватовство, понапрасну сгинул у святош… Тогда Ормир и Империю будет ожидать война на долгие годы. Князю хотелось как можно скорее вернуться в свои владения. Найдя взглядом своего провожатого, он побрел сквозь пеструю анфиладу императорского дворца: стук — стук — стук… Шаги раздавались и в замке северного князя, но по-иному звучащие: легкие и торопливые, перебиваемые не щелчками трости, а шелестом длинных юбок. Только что леди Диер не смогла отыскать собственную дочь. — Нариер, ты здесь? Да куда же Трое тебя унесли? — двери в Зеленую гостиную распахнула маленькая женщина, чей возраст угадывался с трудом. На ее бледном остроносом лице едва можно было разглядеть морщины — в юности леди Диер считалась первой красавицей Севера, однако теперь, спустя пятнадцать лет, ее знали как вдову его светлости Рикхарда Ормирского, мать наследной княжны. Девица, замершая вполоборота у открытого окна, не откликнулась на голос матери. Так и стояла в неглиже со сна, босая, растерянная, простоволосая. Ее медовые, темнее, чем у леди Диер, пряди теперь подхватывались сквозняком, взметались и опадали, делая похожей на призрака подгорного капища. — Капитан Рьятуш прислал записку. Ветра утихли, и «Луфхольд» будет готов к отправлению через три оборота. Нари… Ты слышала? Княжна отмерла, сделала шаг назад. На левую руку дочери была надета большая, доходящая до локтя, перчатка из толстой кожи, — местами потрепанная и измочаленная, будто кто-то резал ее ножами и щипал кусачками, — старая. А это означало, что Нари, как узнала о скором отправлении, первым делом побежала искать свою птицу, доставшуюся от отца. Княжна растерянно прижала руку в перчатке к груди: — Матушка… Эри мне уже сказала, но… я не могу дозваться Соры. Мне не по себе… — О, Нари… — Леди Диер понимающе покачала головой и подошла к дочери. — Нам всем этой ночью не по себе. Дорогая… — ее ладонь легла на шелковую макушку. — Но мам… — Нариер вывернулась из-под ладони, вздохнула и посмотрела в сумерки летней северной ночи сквозь распахнутое окно. — Сора не возвращается… Боюсь, что она не обернется в срок, и придется ехать без нее… Жаль, что я, как папа, не могу говорить с животными… — Поверь, милая, твоего отца Сора слушалась далеко не всегда, несмотря ни на какие уговоры. Подожди немного. Северная ловчая слишком умная птица, чтобы тебя проворонить. Она наверняка все знает. Но и ей нужно закончить свои дела… Княжна посмотрела на мать с сомнением, и все же, нехотя стянула отцовскую перчатку. Леди Диер в ответ приподняла брови и сощурилась, окидывая Нари строгим взглядом с ног до головы, — мол, что это за вид для юной дамы? Нарочито формально проговорила: — Вы не замерзли, ваша светлость? — Нисколечко, благодарю, — Нари улыбнулась краешками губ, по-светски. Эта улыбка на почти детском лице, вопреки обыкновению, выглядела кукольной, неживой, и леди Диер всерьез нахмурилась. Мельком обернувшись, заприметила в тени горничную: — Эри, будь добра, подай кувшин травяного отвара в Синий кабинет и что-нибудь, что найдется на кухне. Только побыстрее, у нас мало времени. Девушка кивнула и мышкой скользнула за дверь. — Пойдем, дорогая. — Леди Диер взяла Нари под руку. — Давай посидим вместе? Когда еще удастся? Думаю, мы можем себе позволить выкроить четверть оборота для последних слов, — и повела дочь в смежный с гостиной отцовский кабинет. Тут все осталось неизменным с того самого момента, как Рикхард покинул Север четырнадцать лет назад: гарнитур красного дерева — письменный стол с резными ножками, кресла, книжные шкафы, диван, несколько пейзажей втиснулись у входа. Тут были и книги, и собранные редкости, и пустяки; за спинкой рабочего кресла нашла себе место карта материка, Индралина, в резной раме, — если присмотреться, можно было заметить на ней оставленные почившим хозяином пометки в карандаше: штрихи и какие-то неразборчивые надписи. Леди усадила Нари на диван и укрыла ее накидкой с собственного плеча, а после сама устроилась напротив: — Как ты себя чувствуешь? В ответном взгляде, как и в голосе княжны, угадывалась плохо сокрытая просьба: — Мне, признаться, боязно… — Нари, ты знаешь, в Варнею мне путь заказан… Княжна коротко кивнула, поглядела на мать из-под подрагивающих ресниц: — Понимаю… но, может, все же… — Дорогая. Мое присутствие усугубит твое положение, — леди тяжело вздохнула и начала повторять фразы, которые были сказаны уже множество раз: — Если я посмею явиться, двор будет крайне недоволен. Пойдут слухи. В Ормире мое происхождение ни у кого не вызывает нареканий. Понятно, что покойный Фердант согласился бы на ваш брак с Винсортом, будь ты хоть отпрыском лесного чудища… но… Если я заявлюсь, будет скандал. Хоть ты уже и не так мала и формально достигла совершеннолетия, Винсорт не женится на тебе сразу — тебе предстоит провести еще какое-то время в Варнее в качестве невесты императора, и в этот период неприятности тебе совершенно ни к чему. Леди Диер зябко повела плечами. Спросила тихо и вкрадчиво: — Ты помнишь? — О чем именно, матушка? — Нари принялась внимательно рассматривать что-то на полу, предчувствуя деликатную, неудобную тему. — Тебе пятнадцать, и уж не знаю, благодарить ли Многоликую за это или нет, но твое тело еще слишком походит на детское — женские циклы пока не властны над ним. Однако грудь уже начала крепнуть, а бедра становиться шире. Значит, момент близится. И, к сожалению, рядом с тобой меня не будет. А еще, если верить Озерной Ведьме, вместе с циклами придут и видения, такие, как и у нее. Ты помнишь? — Она погибла в год моего рождения, — прошептала Нари и поежилась. — А до этого клирики долгие годы держали ее в заточении. Им был нужен ее дар, ее сила, какую она пророчила и тебе. Но, в отличие от простолюдинки, у тебя есть титул и власть, чтобы уберечь себя. И чем выше ты станешь, тем сложнее будет дотянуться поборникам Лучезарного Арэ. С тобой будет Эри — она поможет. Во дворце она станет твоими глазами и ушами. Эри воспитали в Теплом доме, она предана Многоликой всем сердцем, и ты можешь довериться ей, что бы ни случилось. Ты справишься. Тяжесть короны велика, но если не объединить земли браком, их объединят войной. С губ княжны сорвался почти стон. Она тихо выдохнула: — Я с самого детства знала, куда мне предстоит отправиться, и кто мой жених… Но… на деле… мам… я его совсем не знаю... на последнем присланном портрете он такой… некрасивый, а еще слишком разодетый, как дама на приеме. И кажется гордецом. Леди Диер удержалась, чтобы не закатить глаза: — О… у них это семейная черта… А Фердант? Помнишь, он был у нас с визитом четыре года назад? Гордый нос, торчащий из золота и драгоценностей… Похоже, любовь к непомерной роскоши, как и профиль, у них предается по наследству… — леди улыбнулась, заметив мелькнувшие смешинки в глазах дочери. В кабинет тихо вошла Эри, поставила на стол кувшин, пару высоких белых бокалов и блюдо с ломтиками орехового кекса. Леди Диер благодарно кивнула служанке и собственноручно принялась разливать напиток: — Я надеюсь, ты уже все продумала… Их разговор не продлился долго — время, положенное на последние сборы, утекало как вода. Нари казалось, что она и не заметила, как оказалась в башне, отстроенной для швартовки небесных кораблей. «Лувхольд» с виду напоминал обшитый сталью парусный фрегат, разве что не имел заостренного киля, широкой открытой палубы и мачт. На его серебристом борту, между опорными ребрами, красовался герб императорской семьи — расписанный фамильными символами алый щит. По корме спускался трос с развевающимся флагом имперского флота. И вот княжна ступила на широкий трап. Еще несколько шагов, и корабль проглотит Нари, а после увезет далеко-далеко. Мама, нервно заломившая руки, осталась позади, как и тетушка Кир, и многие-многие прочие. А княжна шла прямиком в зияющую темнотой арку пассажирского люка. Капитан Рэн Рьятуш, статный меднокожий молодой южанин, провожал отданную ему под руку императорскую невесту на борт. Они лишь ненадолго встретились глазами, но во внимательном взгляде флотского читалась готовность в любой момент подхватить юную леди, если у той от высоты закружится голова. Высоты Нари не боялась. Только когда тяжелые юбки дорожного платья рванул ветер, ей пришлось ухватиться за поручень, и стоило его коснуться, как Нари почувствовала, что ее деликатно придерживают под локоть. — Благодарю, не стоит, — Нариер чуть обернулась, и большая птица, восседавшая на ее левом предплечье, распростерла огромные черные крылья. Княжна надежно зажала в кулак опутенки, — слава Трем, Сора прилетела полоборота назад, и теперь хищные когти северной ловчей цеплялись за толстую кожу отцовской перчатки. Птица только изредка распахивала крылья, балансируя, и недовольно щелкала клювом. — Тихо, моя хорошая. Не пугайся. Потерпи чуть-чуть: мы с тобой скоро окажемся в Варнее… а там я найду, где можно будет свободно летать. В последний раз, уже из корабельной темноты, Нари посмотрела на собравшихся на площадке людей: на переволновавшуюся маму, хмурящихся слуг, лорда Т’а Дорана — правую руку дедушки. Когда среди собравшихся она заметила и мастера-птичника, к которому не раз обращалась за советом, что-то в ней переломилось, надорвалось. Ее светлость Нариер Ормирская чуть было не расплакалась, как маленькая девочка. Но… нет, среди чужих, здесь, на корабле, это было бы совсем неуместно. Этим утром юную княжну провожали те, кого она любила, кого знала, — и все они поднялись на башню спозаранку. А там, в Варнее, с ней останется только Эри, а еще Сора — и больше никого… Нари почувствовала себя безмерно одинокой, только что вытесненной из родного дома в объятья холода. Или как если бы на нее надели тяжелые доспехи, дали в руки меч и велели в одиночку защищать родную землю от полчищ врагов. Любовь к близким, чувство невосполнимой утраты, собственная неприкаянность — все это казалось непереносимым. Зашумели корабельные механизмы. Двое флотских споро затащили внутрь один из поручней, и вот уже взялись за второй, а Нари все не могла насмотреться на любимые лица. Щелчок, что-то громко шикнуло под ногами, завибрировало, задребезжало, и трап начал складываться, как складываются кузнечные меха. Капитан Рьятуш отстранил княжну подальше от проема в обшивке, и Нари успела только крикнуть напоследок: — Прощайте! Пишите! Я буду ждать! Навряд ли ее услышали. Овальный люк захлопнулся с лязгом — сделалось совсем темно. И покатились слезы. Нари зажмурилась, стараясь выдавить их поскорее — чтобы пока темнота, чтобы пока никто ничего не видит. Сора хлопала крыльями и пронзительно кричала, наводя в швартовом отсеке переполох. Где-то в недрах «Луфхольда» заухало, зашумело. И когда включился свет, княжна отвернулась от людей, уткнулась лицом в оперение на груди своей птицы и замерла, не понимая, что теперь ей делать — со слезами, с подрагивающими губами, стремительно опухающим носом, с ее собственной жизнью, в конце концов. — Ваша светлость… — прозвучало позади, — позвольте… На плечи Нариер, прямо поверх ее головы, как непроницаемая вуаль, легла грубая ткань, пахнущая смолой и немного потом. Капитан Рьятуш приобнял княжну обеими руками со спины и чуть подтолкнул вперед: — Вам сюда, пойдемте, я проведу. Ваша служанка ждет вас в каюте… Мягкий тембр, доверительный тон и ненавязчивые объятия на один миг стали для Нариер спасением. Она мысленно ухватилась за капитана, как за последнюю соломинку, и позволила ему куда-то себя вести почти вслепую — видела из-под офицерского кителя только лишь мелькающие мыски собственных сапожек. Гул становился все менее оглушительным. Вот поворот, еще один, коридор, лестница, еще коридор, еще поворот, и капитан постучал. Дверь распахнулась. Нариер, переступив порожек и бережно пронеся птицу через проем, оказалась в каюте. — Госпожа! Эри, голос Эри… Нариер распрямилась, капитанский китель упал на плечи. Она мельком огляделась, так и не повернувшись к своему проводнику лицом. Проговорила: — Благодарю… за понимание, — и осталась стоять, держа Сору на руке. Неловкая пауза не продлилась долго — княжна вскоре услышала прощальное «ваша светлость», а после — как щелкнула, закрываясь, дверь за ее спиной. Капитан вышел прочь. Спустя несколько минут корабль дернулся, снимаясь с прикола. В маленькое оконце каюты брызнуло лучами солнца, никогда не проваливающегося летом за горизонт до конца. И ни облачка. Сегодня северные ветры наконец улеглись.