Цвет совершенства - чёрный

      Мужчины были одного роста, но Мансур всяк выигрывал в стати и силушке. Впрочем, худоба Эриксона и его ранения лишь разгоняли интерес. Голубые глаза светились холодом севера, весь он был здесь как инородное нечто. Но в этом «Нечто» сидел потенциал, принуждавший если не побаиваться, то во всяком случае, вести себя уважительно. Комната, в которой его поселили, была хорошо обставлена, пол устелен дорогими коврами. Ложе и диваны мягкие, красивые, позволяющие раненому парню полноценно отдыхать и восстанавливаться. Окно освещало помещение приглушённым светом, не раздражавшим глаза. Температура комфортная, а вид наружу открывал важную деталь: они в городе, причём очень укреплённом городе. От врачей, лечивших его, Мэл узнал название: Шибам. Но теперь не залезешь в айфон, не почитаешь, где это и что там? Только разбираться самому.       Они с Мансуром долго, очень пристально смотрели друг на друга. Гораздо дольше, чем он сам обычно изучал конкурентов или новых знакомых. Потом хозяин мягко указал рукой на диван с подушками и произнёс:       — Сядьте. Вы серьёзно ранены, — Морган кивнул, и оба устроились друг напротив друга — Как вы оказались в Йемене?       — Частным рейсом. Мой компаньон убедил их забрать нас из Эссекса.       — Но ребята оказались нечистыми на руку?       — Можно сказать и так.       — Почему на вас покушались? Вы кому-то перешли дорогу?       — Полагаю, да. Но с бизнесом это не связано, — Глаза араба блеснули под ресницами, выдав Эриксону: он ни грамма не поверил. — Мне нужно в Индию, я не стесню вас долго. И, конечно, не останусь неблагодарным.       — Не спешите. Сообщение закрыто, все границы на замке. Со вчерашнего дня страна отрезана от мира. Впрочем, мы давно здесь на особом положении.       Известие поразило как удар молнии. Что это: чёртов локдаун, или грызня йеменцев со всем своим географическим окружением? Им повезло не умереть в пустыне, чтоб теперь зависнуть в воюющей стране из-за этой дьяволовой пандемии?       — Пути найдутся всегда. Главное хорошо искать.       — Теперь всё не так, мистер Эриксон. Теперь не только Йемен не выпускает, но и Индия не примет. Катаклизм охватил всю планету. Все в плену того, что ныне называется самоизоляцией.       Сердце забилось чаще, но катастрофическая бледность помогла не выдать никакой эмоции.       — Как я могу отправить сообщение? Мне очень важно объявиться как можно скорее. Меня ведь многие считают ликвидированным.       — Мистер Эриксон! Вам что же правда наплевать на свою жизнь? Аллах упас вас от убийцы не затем, чтоб вы подставились вновь. Разве нет? Умоляю, не совершайте поспешных шагов и не принимайте опасных решений. И будьте моим гостем — столько, сколько потребуется. Поразмыслите лучше, как воспользоваться положением... Убитого, не существующего больше человека. Многие, признаюсь, позавидовали б вам!       Глаза метнулись из стороны в сторону. Арабский визави тоже малость поёрзал на месте и выдал своё напряжение. Что это за интерес? Европеец-миллиардер, которого оплакивают как зверски пристреленного, нужен как заложник? Или как спонсор? Но выхода на активы нет, если сам владелец этих активов не существует.       — Я могу где-то воспользоваться интернетом? — аль-Асвад наклонился вперёд, сцепил пальцы и прошил Моргана жгучим опасным взглядом.       — Если хотите призвать сюда ракету, воспользуйтесь. Вряд ли пробьётесь через шпионские глушилки и наш собственный РЭБ-барьер. Но попытаться можно. Только потом бегом в подземелья, «Hellfire» долетает быстро. Вы в Йемене, мистер Эриксон! В стране, правительство которой только называется таковым, купаясь в роскоши Дубаи и Эр-Рияда. Население которой унижено и нашпиговано американскими агентами. А единственная сила, способная дать людям независимость, суверенитет и право жить по своему разумению, находится в осадном положении, под постоянным прицелом множества врагов! Когда-то в этом небе кружили гордые и сильные птицы. А теперь роят британские, израильские и американские беспилотники — глаза, подсматривающие за каждым нашим шагом чтоб стереть нас в порошок.       Едва знакомство завершилось, Морган срочно призвал к себе Рона. Рыжеволосого парня поселили рядом, парой этажей ниже. Шибам — вообще удивительный город: организованный вертикально, выросший не вширь, а снизу-вверх. Арабский «город небоскрёбов» или «Манхеттен пустыни». Лучше бы, конечно, держать Майкла привычно рядом, но покамест слишком рано раскидываться тут своими капризами. Главное в другом: что если этот «гений» зарядит свою игрушку, вылезет и правда спровоцирует залп ракет по ним?..       — Рон! Ты лазил в интернет?       — Ещё нет, аккумулятор заряжается.       — Не смей! Они тут все — повстанцы, их секут. А за нашего хозяина, уверен, назначена кругленькая сумма, — Майкл постоял ошарашенно, подумал, помялся с ноги на ногу. И совершенно спокойно выдал:       — Так это их секут, а не нас.       — Ты не понял? Это опасно!       — Что опасно? Морган, мы не нюхаем палёный вайфай. Это автономная спутниковая система! Ты сам так и не понял? — старшему было не до смеха, а вот рыжий откровенно расцветал на глазах. — Тут все сидят без интернета? Ну прекрасно! Значит нас с тобой станут носить на руках, решать посредством нас свои проблемы. Целовать твою задницу вместо своего намаза, если хочешь. А их враги узреют своего шпиона в самом сердце. Порадуются! Снизят бдительность. Думай: как-то же шпионы держат связь? Вот через спутник. То есть спутники от Куруфиньо, как и мы с тобой. Система американская!       Морган всё ещё смотрел с подозрением, взвешивал в уме «за» и «против».       — Так ты сможешь написать о нас Люсии?       — Так то запросто смогу! Но только это нас и выдаст. Может выдать: и сам терминал, и твоё местоположение. И вот тогда жди хоть ракеты, хоть гляделки. Нахера американским и саудовским шпионам в центре Йемена писать любовные письма в Джориатар?       — Ты говорил, канал связи скрытый.       — Да! Но только сравни трафик между Лондоном и прочим миром и трафик из области, где интернет заглушён. Всё как на блюде, каждый ломтик, каждая горошинка!       Эриксон улёгся на диванную подушку, поморщился от боли и закрыл глаза. Было видно, как его прошибает озноб, а волнение пожирает заживо.       – Ну хватит, не терзайся так, — Рон присел рядом на корточки, поправил подушку. — Я придумаю что-нибудь, обещаю! Просто дай мне немного времени! Решений может быть много, но нужно выбрать самое верное. Как следует защитить нас всех, и саму Люсию тоже.       — Она считает меня мёртвым.       — Может быть.       — Ты представляешь, как ей больно? И что Куруфиньо теперь сделают? Придут и скажут: да хоть без «подарка», выбор у тебя один! И за время, что мы заперты в Йемене, они сыграют там свадьбу.       — Мэл, ну не накручивай себя! Какие сейчас свадьбы? Я утром глянул новости, народ везде на улицы не выпускают. Всё! Мы очень вовремя устроили и провернули дело, я скажу. Ну а теперь не напрягаться и подождать. А тебе так точно думать лишь о своём здоровье.       — Да пошёл ты...       В таком состоянии Моргана было лучше не трогать. Но и надолго одного не оставлять, чтоб не впадал в депрессию. Парень сходил в свою комнату, выдернул зарядку терминала, подхватил любимую железячину и вернулся с ней. Поставил прямо на ковре, сел рядом, скрестив ноги. Эриксон тут же повернулся и стал напряжённо наблюдать. Чувствовалось, что он рад и возвращению Майкла, и тому, что не придётся ждать до завтра. А то и вообще несколько дней.       Минут через пятнадцать Майкл влез на сервер норвежского исторического общества. В подобных заведениях никакой защитой не озадачиваются: и защищать нечего, и денег ни гроша. Весь «взлом» как задачка школьнику по информатике, ну или первая ступень инициации, кому как угодно. Рыжий разместил на сервере нужный софт для «Цифрового эха» или VPN-реле, как его ещё называют. Софт должен зеркалить полученный пакет и отправлять его по указанному адресу. Придёт как из Норвегии, а ни про какой Йемен нигде не останется ни намёка. Можно, конечно, не выпендриваться и писать напрямую. Но то же Майкл! Рыжий чуть поразмыслил, пофантазировал и написал:       «Драккар брошен, но сокровища Линдисфарна разграблены викингами. Рагнар ранен, но смотрит на новые земли. Старый виг держит курс на восток, где летают драконы. Песнь Лагерты исцелит своего воина, смотрящего на неё сквозь огонь Рагнарёка и Солнечный камень. Смерти нет, лишь вечная битва».       Выглядит как пересылка чокнутых из исторического клуба или фанатский бред по сериалу «Викинги». Кому в хрен усралось такое анализировать и вообще обращать внимание? Увидев послание, Мэл оценивающе посмотрел на своего помощника, иронично выдал:       — Рон! Тебе самому-то жениться не пора?       — Мне не светит. Я не разрушаю чужие пары. Так отправляю?       — И она это прочитает?       — Ну а я зачем сижу тут, древние саги пишу?       — И ответить сможет?       — Ну да. Сейчас для верности подошьём точный адрес.       Морган перечитал ещё раз и потряс Рона за плечо.       — Стой! Не отправляй, так нельзя.       — Почему ещё нельзя?       — Ты не написал, что я её люблю! Она обидится!       — Ну мать же твою за ногу! Да она прыгать будет от радости, что ты жив!       — Ты её не знаешь! Вот приди я тогда с цветами, и ничего бы не было. Она бы согласилась, мы бы расписались.       — Поздно теперь оправдываться. Думать было надо тогда.       — Ну напиши!       — Вот сам придумай и пиши! Я что тебе менестрель-дальнобойщик?       Рыжий аж поднялся, проследовал к миниатюрной кухонке, где стояли напитки, выпечка и можно было приготовить чай. А Эриксон вдруг понял, что украсть Кох-и-Нур из витрины, наверное, проще, чем дополнить эту норманнскую сагу... Старшая Эдда блин! Нет, там про гномов. А где же про Рагнара и Лагерту? И нет ли там готового: вот как положено признаться в любви, когда ты только что обчистил Линдисфарн? «Сагу о Рагнаре Лодброке и его сыновьях» он, конечно, читал. В школе, лет так в восемь или девять... Но как-то не учил наизусть, тем более признания. Повертевшись со стороны на сторону, от чего свежие болячки выстрелили в мозг и разнылись, горе-сказатель свесил руку к клавиатуре и дописал послание:       «Один не примет меня в чертогах, зная — я не успокоюсь пока не увижу блеск твоих глаз. Моя кровь кормит землю, но мое сердце все еще бьется ради тебя. Ты — моя победа и единственная гавань, куда устремлён мой драккар, и где он встанет на якорь после шторма»       Рыжий вернулся с чаем и булочками, устроил поднос на ковре, уселся, откинувшись к дивану Моргана. Глянул на экран, прочитал и аж захлопал в ладоши.       — Талантливый наш викинг! А всё принижаешь свои дарования.       — Заткнись, блин, а? И нечего читать чужие письма! Отправляй уже!       Мысли Люсии в Джориатаре были далеки от древних саг, вообще от всего. 13 марта, её день рождения, навсегда стал днём гибели человека, преобразившего её жизнь и наполнившего сердце волшебной сказкой. Принцесса всерьёз думала уйти в монастырь — навсегда отречься от жизни, которая так жестоко показала ей счастье и сразу же его отняла. Отец твердил ей что-то про Фульвио, от чего Люсию трясло. И она впрямую заявляла Иле Сингху, что ни при каких обстоятельствах не станет женой убийцы. Девушка не сомневалась, чьих рук дело — те два роковых выстрела. Мать пыталась поддерживать её, но понимала: всё это пока бесполезно, должно пройти время. Только тогда боль утихнет, и появится надежда обрести иное счастье, встретить новую любовь. Мелинда поражалась тому, что произошло. Этот норвежец, бывший таким поверхностным, откровенно хищным и даже нахальным, оказался мужчиной, принявшим чудовищный идиотский вызов ради её дочери. Не побоялся рисковать свободой, жизнью. Смертельно раненый, не растянулся на земле, а уехал во тьму погибели как герой... А второй правда ведь единственный, кто мог оформить такой вот заказ, узнав о поцелуе влюблённых в Тауэре. Дочка рассказала ей, и пасьянс сходился. Куруфиньо — убийца, которого откупили? Как будет с таким жить её любимая дочь?       Планшет девушки брякнул, оповестив о новом сообщении, когда мать и дочь были вместе. Они почти всё время были вместе, в её маленькой уютной комнате, обжитой ещё с первых дней жизни. Дворец махараджи превратился в пустынную махину, где из звуков разве что кастрюля упадёт. А если смех — значит мартышки хулиганят.       — Тебе что-то прислали, посмотри.       — Я не хочу.       — Люси, нельзя так отрываться от всего. Быть может, там что-то важное? Быть может от политиков? Ты же теперь у нас фигура, знаменитость.       — Мама, я навеки — никто! И для политиков тоже.       Мелинда сама взяла гаджет в руки, хотя никогда так не делала. Всплывшее уведомление гласило, что письмо из Норвегии.       — Люсия, это из Норвегии. Быть может, от его родственников? Может стало что-то известно?       С мрачным предчувствием, готовая ко всему, девушка села на кровати, открыла послание. Глаза пробежали по строкам. Первый раз, второй. Гаджет выпал из рук.       — Мама?       — Что там, дочка? — Махарани по просьбе прочитала сообщение. Женщины вопросительно смотрели друг на друга. — Девочка, он раньше писал тебе в такой манере?       — Нет... Он вообще писем не писал, только короткие сообщения. Мы общались по закрытой засекреченной сети, им нельзя было светиться.       — Люси, так это такой шифр! Точно, да! Люси, он жив. Мы знаем, ранен, но твой Мэлли выжил!       Принцесса с рыданиями бросилась в объятия матери. Медицина не умеет пока возвращать цветное зрение людям, рождённым с геном дальтонизма. Но если бы это было возможно, и перед таким человеком вдруг вспыхнула палитра ярких цветов, этот пример описал бы то, что произошло в тот миг в жизни юной принцессы.       Майкл Рон не уходил в тот день из комнаты босса. Ему не хотелось оставлять Мэла, слишком рано ещё вставать лишний раз, бередить раны и страдать от боли, если хочешь чаю или поесть. Все эти простые действия могли навредить ему, а значит дело Рона — сидеть рядом. Они с Морганом никогда не мешали один второму, могли форменно друг друга не замечать, занимаясь своими делами. Эриксон читал какую-то книжку на английском, найденную на полке, Рон же ковырялся в системе слежения. Мукаддаму рассказали, что это за интернет, и он сам попросил Майкла отследить одну поставку оружия. Обоз было важно перехватить, а отсутствие реальных спутниковых данных — главная слабость повстанцев перед своими противниками. Что-то отсняв и зафиксировав для нынешнего босса — хозяина их положения, рыжий глянул на индикатор скрытого канала. Звуков терминал по глупостям не издавал, а вот мигалку можно было настроить. При виде позитивной зелёной лампочки Майкл присвистнул.       — Эй, Ромео! Кажется, тебе письмо из исторического общества! Наверное, счёт за какой-нибудь курган, который ты там разнёс на выпускном или попутав с песочницей.       Морган моментально развернулся на диване, упёрся обеими руками в ковёр, пнул плечом товарища, мол открывай! В тот момент он ужасно боялся, что в сообщении придёт какая-нибудь чушь, правда что от исторического общества; зарегистрируйтесь там или заполните анкету. Но на чёрном фоне зелёными буквами открылся текст, стилистика которого не позволяла усомниться: Люсия получила их послание и ответила сама. Её письмо, оформленное как «Песнь Лагерты», повергло Эриксона в форменный любовный шок. На фоне всего пережитого в последние дни это было облегчение и радость, способные оживить мёртвого, не то что вылечить раненого. Глаза въедались в строки, перечитывали их сквозь подступившие слёзы, ловили каждый смысл, облачённый в витиеватый стиль древних скандинавских саг.       «Птицы принесли весть, что отважный конунг жив, и сердце Лагерты воссияло. Пусть сталь вошла глубоко, но твоя нить, которую прядут Норны, крепче любого франкского меча. Один ещё не позвал тебя за свой стол, и Хель отступила, учуяв твою гордыню. Твоё время в Мидгарде лишь только ещё у начала. Вороны кричали о падении героя, небо над Хедебю потемнело. Но теперь в сердце птицы поют иначе. Они славят того, кто от смерти ушёл со своею победой. Ты всегда был подобен буре: разрушителен и неукротим. Не смей гаснуть сейчас, когда боги смотрят на тебя, и глаза твоей женщины смотрят. Пусть Эйр, богиня исцеления, коснётся твоих ран, а дух волка внутри тебя выжжет лихорадку. Ты нужен этому миру, нужен той, что избрала тебя до скончанья времён. Песнь уносится в море, глаза мои ждут парусов на зарнице. Приведи свой драккар в нашу гавань, наполни все кубки вином счастья! Лагерта, что выбрала мужа не ради короны, согретая твоим огнём, парящая на раскрытых тобою крыльях».       Мэл читал, и его пальцы, сжимающие край циновки, побелели. Он видел не буквы — он слышал её голос. Уверенный, торжествующий, нежный. Когда он дошел до строк про «дух волка», который должен выжечь лихорадку, он впервые за всё время в Йемене вдохнул полной грудью, несмотря на адскую боль в переломанном ребре. А когда прочитал про раскрытые крылья, вспомнил Италию, свою досаду и мысль: «Как же она далека от меня!» По иронии судьбы, тогда Люсия была как раз рядом, а теперь их разделяли тысячи миль, а ещё препоны, воздвигнутые пандемией. Но свершилось то самое, о чём он мечтал, сам уже полностью покорившись великому чувству Любви к своей женщине. Теперь и она всецело полюбила его, ждала своего конунга, парус его драккара на горизонте. И драккар должен был прорваться в родные фьорды вопреки всем бушующим штормам!       Рука дотронулась до светящегося экрана, гладила буквы. Как же жаль, что это не бумажное послание! Он мог бы прижать его к сердцу и так не отпускать от груди. Рон уселся рядом, участливо вглядывался, коснулся плеча.       — Эй, ты чего? Ты совсем бледный и расстроенный.       В ответ голова сама собою ткнулась ему в шею, чтобы скрыть слёзы, уже покатившиеся по щекам. Ведь даже успех в сверх сложном невыполнимом деле, даже победа в их «час Х» не вернула возможность быть с любимой.       — Мэлли... Ну всё, всё. Ты как ребёнок сегодня. Как мальчишка, влюбившийся впервые.       — А тебе откуда знать, в какой раз я влюбляюсь?       — Правда чтоли в первый? В сорок лет? — руки обняли и гладили растроганного Эриксона. — Давай спать, наш отважный конунг! Пусть боги делают своё дело, и завтра ты проснёшься здоровым! Нельзя ведь противоречить молитвам собственной невесты? Давай. Я побуду с тобой, если хочешь.       — Рон… — прохрипел он, и в его глазах, отражавших синее сияние монитора, вспыхнуло то самое пламя, которое когда-то создало Кохинур. — Она велела мне не гаснуть.       — Ты у нас, по-моему, только сияешь в последнее время! То в новостях на весь мир, то на все йеменские деревни. Дурак ты, Эриксон! И жуткий, просто нереальный счастливчик! Красавчик, счастливчик, любимчик. Да ещё и баснописец. Иди спать! Распечатаю я тебе письмо, если принтер в кладовке работает. И если найду бумагу. Давай, уже холодно, ночь. Я здесь буду, мне ещё караван вести не направо, а налево. Интересно, когда приведу, мне дадут за это денег? С тобой же ещё рассчитываться... Эх!       Шибам засыпал, погружаясь в густую, маслянистую тьму. Глиняные башни, видевшие века караванной торговли и тысячи смертей, безмолвно хранили тайну своего нового гостя. Майкл уснул прямо на ковре, обняв подушку, стащенную с дивана. Уставший верный пёс своего хозяина, за прикосновение которого, такое вот объятие как сегодня готовый и влезть в эту войну, и развязать ещё парочку. Уже сегодня он изменил судьбу маленькой кампании в горах, пусть не войны, операции. И это первый день, когда он обрёл здесь «Око». Что ждёт в последующие дни и недели? Ведь им с Мэлом светит сидеть теперь в этой пустынной самоизоляции от мира не понятно как долго.       Эриксон сперва уснул, но среди ночи опять проснулся. Лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к прерывистому дыханию города. Рядом с ним лежал листок бумаги: Рон всё-таки подключил старый принтер и вывел «Песнь Лагерты» на желтоватую целлюлозу. Мужчина взял вожделенный подарок от друга, свернул вдвое и прижал к груди, как мечтал. Как она — ту фотографию с ним, когда подглядывали из Лондона. Прочитать текст в темноте он не мог, но уже помнил каждое слово! Каждая нота «Песни» пульсировала в такт его собственному сердцу. Он чувствовал, как сквозь боль, сквозь лихорадку и пыль Йемена, его прорастает та самая «Нить Норн».       Впервые за много лет он не был одиноким — ни на йоту! Он каждой клеточкой своего тела, каждым всполохом души понимал: чаша его жизни полна до краёв! Где-то за океаном, в золотых сумерках Джориатара, расправила крылья его Львица. И этот невидимый никому жест значил больше всех перенесённых страданий. Мэл закрыл глаза, чувствуя на губах привкус соли и северного ветра. Его драккар еще не вошел в гавань, но компас больше не вращался безумно — он четко указывал направление.       Над Шибамом взошла луна, холодная и острая, как клинок франкского меча. Ночь закончилась тишиной, в которой плыл по светящейся нити кораблик. Ветры пытались порвать парус и саму Нить. Но он плыл — к зигзагам фьордов своей родины, в гавань, где глаза женщины смотрят на горизонт и освещают путь вернее любых маяков.