Цвет совершенства - чёрный

      Обрушившаяся стена звука не была похожа на шум шторма в море — тот был честным. А это был визг стервятников. Ушей достигали возбуждённые орущие голоса, слова в воспалённом сознании с трудом складывались в колкие болезненные фразы.       — Мистер Эриксон! Комментарий для BBC!       — Как вы прокомментируете крах вашей империи? Каково это — за один миг лишиться всего?       — Господин Морган, вы действительно чисты перед законом или это сделка?       — На какую сумму вам с Куруфиньо удалось ограбить Британию?       Вспышки камер слепили, превращая мир в дёрганое чёрно-белое кино. Мэл замер на верхней ступеньке, инстинктивно подняв руку, чтобы закрыть лицо, но пальцы дрожали. Он был готов сейчас к чему угодно, но только не к толпе этих безумцев, жаждущих сожрать человека, который и без них просто выпотрошен, а физически — едва держится на ногах. Свобода, казавшаяся уже недосягаемой, оказалась на вкус как дорожная пыль, а на запах как пот репортёров. Он не знал, куда идти. Форменно не представлял, что ему делать без единого цента во враждебном взбесившемся городе? Нужно было вернуться к Андерсену, но он не мог зайти туда, эти двери выпустили его и более не запрут. Эриксон стоял в центре Лондона, окружённый тысячами людей, и был абсолютно, пугающе один.       Вдруг сквозь этот безумный гул прорвался резкий, наглый звук автомобильного клаксона. Тяжёлый, низкий тон, который не принадлежал юрким городским легковушкам. Чёрный бывалый внедорожник с норвежскими номерами подкатил прямо к подножию лестницы, отпугнув репортёров и нагло перегородив полосу для автобусов. Водительская дверь распахнулась, и из машины вышла Янина. Она выглядела как само воплощение северного спокойствия: высокие ботинки, кожаная куртка и взгляд, способный остановить лавину. Она не стала просить папарацци разойтись. Она просто пошла напролом, плечом отодвигая особо наглого оператора.       — Dra til helvete! — резкое ругательство хлестало уже норвежским раскатистым твёрдым R. Мужская барсетка в руках с размаху ударила по микрофону, сунутому ей в лицо. — Faen! Hestkuk!       Вряд ли её понял кто-то кроме брата, но стервятники порасступились.       — Мэлли! — голос женщины прорезал шум прессы. Эриксон сфокусировал взгляд. Среди этого карнавала жадности и лжи он увидел родное лицо — лучик тёплого света.       — Янина?.. — его голос сорвался, превратившись в хрип. Она не дала ему договорить. Подлетев к брату, железной хваткой вцепилась в его локоть, буквально разворачивая к машине.       — Дыши, Мэл. Просто дыши и иди за мной. Не смотри на них. Их здесь нет. Это просто шум.       Она практически впихнула Моргана на пассажирское сидение. Папарацци облепили лобовое стекло, как назойливые мухи, щёлкая затворами в упор. Барсетка разнесла ещё один объектив, Янина с силой толкнула в грудь его хозяина, наградив подходящими словами:       — Flytt deg, din jævla gribb!       Один из фотографов распахнул дверку, суя камеру почти в глаза Мэлу. Янина не замешкалась. Короткий, резкий удар наотмашь — и тяжёлая зеркалка с хрустом встретилась с асфальтом. Наконец, щелчок оповестил о блокировке замков, машина резко сдала назад, заставив журналюг убегать и перевернув чей-то треножник. Звук мотора, запах кожи и мятной жвачки стали первыми вестниками спокойствия.       — Ты как оказалась здесь?.. — Мэл откинулся на подголовник и закрыл глаза. Его трясло, но напряжение постепенно спадало.       — Приехала забирать тебя домой, — Янина резко рванула с места, репортёры прыснули в стороны. — Хватит с тебя Англии. Нам нужно в Ньюкасл, паром не будет ждать, даже если ты теперь официально святой.       Она бросила короткий взгляд на старшего брата — в нём была и боль, и та самая несгибаемая воля, что давала сил в эти кошмарные месяцы.       — Спи, Мэл. В Ньюкасле я тебя разбужу. Там будет море. Там ты начнёшь приходить в себя.       Вряд ли он мог сейчас уснуть несмотря на чудовищную усталость. Сестра коснулась его длинных холодных пальцев, ласково погладила, унимая дрожь и чуть согревая.       — Люсия в Индии? Когда ты говорила с ней?       — Твоя жена в Швейцарии. Махарани увезла её в какую-то не то клинику, не то частный пансионат. Боялась за малыша. Там сплошная анонимность, никто из нас не в курсе телефона и адреса. Мать просто оградила её от этого всего. И это правильно, — Эриксон вздохнул, провёл рукой по лицу. — Всё будет хорошо, братик. Теперь всё позади.       Янина переключила приёмник на флешку, выбрала из списка композицию. Мелодичные клавишные переборы заполнили салон, а затем в дело вступил перегруженный гитарный звук — чистый, как лёд, и тяжёлый, как надгробная плита. Мэл прикрыл глаза. Эта музыка понимала его лучше, чем все адвокаты мира.       — Savatage? — он повернул голову к сестре, и в его взгляде впервые за день промелькнуло что-то похожее на радость.       — Девяносто пятый год, — Янина коротко кивнула, выруливая на трассу. — Помнишь, как ты взорвал колонки в гараже под этот финал? Слушал её без конца, тебе было семнадцать, а я только пошла в школу.       Эпичная, тревожная симфо-метал композиция начала уносить прочь от лондонского кошмара. Невероятное сочетание тяжелых риффов и пронзительного пианино звучало как саундтрек к восстанию из пепла. Это действительно музыка для человека, который прошёл через ад и выжил: дающая в финале ощущение катарсиса и раскрывающая второе дыхание.       — Дыши под гитару, Мэл. Это твой родной звук.       Божественный инструментал «выжигал» остатки лондонского шума. Янина прибавила громкость как раз в тот момент, когда меланхоличное вступление оборвалось яростным, перегруженным гитарным аккордом. Звук был плотным, аналоговым, осязаемым. Он не просто заполнял пространство — он вытеснял из лёгких лондонский смог, заменяя его чистой энергией дисторшена. Мэл откинул голову на подголовник. Гитара Криса Оливы плакала и смеялась одновременно, выплетая сложный, почти барочный узор поверх тяжёлого ритма. Это была музыка для тех, кто привык сражаться в одиночку. В каждом такте слышался лязг мечей и рокот прибоя, и Мэл почувствовал, как внутри него начинает ворочаться старая, дремавшая сила. Под этот звук огни Лондона в зеркале заднего вида начали смазываться в длинные, бессмысленные полосы. Они уходили на север. Туда, где гитары звучат громче, чем голоса судей.       Дорога до Ньюкасла пролетела для Мэла в полузабытьи, под мерное шуршание шин по асфальту трассы. Но когда машина въехала в портовую зону Норт-Шилдс, он открыл глаза. Здесь не было лондонского лоска. Здесь был суровый, честный рабочий север. Огромные краны замерли в сумерках, как скелеты доисторических животных. В воздухе стоял густой, почти осязаемый аромат: смесь мазута, старого железа и того самого резкого, солёного йода, который ни с чем не спутаешь. Янина притормозила у терминала, где над причалом возвышалась белая громада парома. Огромная надпись «Fjord Line» на борту сияла в свете портовых прожекторов.       — Приехали, — тихо сказала она, выключая зажигание. — Выходи. Тебе это нужно.       Мэл выбрался из салона. Его ноги, привыкшие к бетонному полу камеры и кафелю судебных коридоров, коснулись разбитого асфальта, покрытого масляными пятнами. Он сделал шаг к краю причала. И тут его накрыло вкусом истинной свободы! Ветер с Северного моря — колючий, беспардонный, пахнущий ледяной бездной — ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Это был не тот спёртый воздух Лондона, пропущенный через миллионы лёгких. Этот ветер не знал границ и законов. Мужчина опёрся о ледяной металлический поручень. Он услышал, как внизу, в темноте, тяжёлая вода с глухим рокотом бьётся о бетонные сваи. Мерные удары походили на пульс огромного спящего зверя. Где-то вскрикнула запоздалая чайка. Он стоял, впитывая этот холод, вдыхая вечернюю темноту. Впервые за много месяцев его плечи, зажатые в вечном ожидании удара, начали медленно опускаться. Пальцы, судорожно сжимавшие поручень, расслабились.       — Слышишь? — Янина подошла сзади и набросила ему на плечи толстую шерстяную куртку. — Это море, Мэлли. Оно не знает, кто такой Куруфиньо. Ему плевать на твои счета и суды. Для него ты просто... ты.       Мэл глубоко вздохнул, чувствуя, как холодная влага обжигает лёгкие. В этом жжении была жизнь. Впервые за долгое время в его пустом взгляде что-то блеснуло — не гнев, не отчаяние, а тихая, едва заметная уверенность. Он узнавал этот мир. И этот мир узнавал его.       — Пошли на паром, Яни, — его голос впервые за день прозвучал без хрипа. — Я хочу уснуть под звук винтов.       Паром отошёл от берега в десять часов вечера. Его низкий, утробный гул стал тем звуком, что ежеминутно говорил: «Англия для тебя закончилась, Эриксон! Забудь о ней как о дурном сне». Это не шум города, это вибрация, которая успокаивает, потому что обещает движение. Огни Ньюкасла на другом берегу реки Тайн — далёкие, мерцающие, уже не имели никакой власти над теми, кто вышел в Северное море. Куртка, которую дала ему Янина, пахла их общим домом — шерстью, камином и немного хвоей. Пахла Норвегией, родиной и приближала прибытие.       Когда брат и сестра расположились в каюте, Янина поставила перед Мэлом тяжёлую керамическую миску. Лапскаус дымился, источая густой аромат томлёного мяса и корнеплодов — запах, который означал «ты дома» в любой точке мира. Никаких украшений, просто еда, которая даёт силы жить. На тарелке рядом лежали ломти плотного чёрного ржаного хлеба, много сливочного масла и жирная маринованная сельдь с кольцами красного лука. На краю подноса красовался тонкий, почти прозрачный ломтик коричневого сыра. Мэл коснулся его языком, и вкус карамели и соли мгновенно вытеснил горечь тюремной еды. Он окончательно прочувствовал, что Англия осталась позади. За окном царила беспросветная чернота Северного моря, в стакане еле заметно колыхался вязкий черничный кисель.       — Ешь, Мэлли. В Лондоне тебя кормили картоном. Здесь — жизнь.       — Если я впихну в себя это всё, меня разорвёт на части.       — Просто ешь, тебе нужны силы и витамины. А главное — вкус детства и родины.       Оба так и просидели за этим ужином почти до утра, вспоминали детство, свои увлечения, забавы и шалости. Или просто смотрели друг другу в глаза, ощущая светлую неподдельную радость. Недолгий сон прервался уже в Норвегии. Внедорожник съехал с платформы и покатил под извечным дождём Бергена. Заметив, что Янина повернула к горам, Эриксон спросил:       — Ты куда? Майкл ждёт меня на фьорде, ведь так?       — Твой Майкл подождёт. Ты правда веришь, что в холодильнике этого парня может не повеситься мышка? Поживёшь пока у меня. А он приедет к нам, если нужно, — Морган явно был не доволен, но сестра уверенно отрезала: — Я сейчас не оставлю тебя одного!       — Мне нужно найти Люсию, он может помочь.       — Твой рыжий сейчас втянет тебя обратно во всё это дерьмо! Не спорь со мной!       Янину многие ошибочно считали мягкой и податливой женщиной — не высокая, приветливая, светловолосая — она реально производила такое впечатление. Но оно всегда оказывалось ошибочным. В характере сестры на первом месте стояло упрямство, и спорить с ней, да ещё сейчас, было форменно бесполезно. В знакомом доме ждал аромат весенних цветов, детские голоса и радушные объятия Уилли. Парня положительно подвымотало это путешествие супруги и спровоцированный этим бунт недорослей. Но он не скрывал своей радости. А главное: Эриксон понял, что не поздравил чету с рождением шестого уже сына. Колыбелька крохотного Фриара была завешена кружевным палантином, Мэл обнял сестру, качая головой.       — Прости, я даже не знал, когда он родился.       — Три месяца назад. Ты не мог знать.       Все эти нелепые вещи чудовищно злили. Выпавшие из жизни полгода сказывались буквально на каждом шагу. Было адски неловко получать от Янины домашнюю одежду её мужа! Зато тёплый душ избавил тело от тюремного смрада, хоть ему и дали выглядеть в суде богато и дорого. Струи воды и приводили в чувство, и как обнажали усталость, накатывавшую вместе с разлившимся по жилам теплом. Расслабившись и благоухая шампунем, Эриксон поднялся наверх, где они останавливались с Люсией, лёг на кровать и почти мгновенно уснул. Янина пришла звать его на обед, покачала головой. Руки заботливо укрыли брата одеялом. Вот теперь он мог выспаться, полноценно ощутив защищённость и отсутствие напряжения.       Следующим утром Янина накармливала брата с радением, какого близко не проявляла к кормёжке своих собственных детей. Отсутствием аппетита никто из братии, к счастью, не страдал, но было смешно. А потом потащила его на прогулку. Мэл с сестрой шли по тропинке к реке. С двух сторон простирались лишь некошенные луга, а на горизонте сияло солнце. Людей больше не было, но Моргану было не по себе от этих джинсов, кроссовок и серой футболки, болтающейся на нём как на вешалке. Янина остановилась, взяла за руку, погладила по щеке и обняла брата.       — Мелько, прекрати убиваться. Я понимаю, это я всегда была простушка. Лес, цветочки, грибы. А ты у нас творческая личность с размахом, аристократ, интеллектуал. Но ты же развернёшься ещё, братик. Поживи пока спокойно, отдохни от всего, приведи голову в порядок. И отъешься хоть немного, из тебя рёбра торчат. Люсия будет плакать и судорожно готовить! Шучу. За Люси тоже не переживай. Я готова дать вам абсолютно всё для рождения маленького мальчишки!       Он лишь качал головой, крепче прижимая к себе сестру, которая всегда так его понимала!       — Яни, мне ведь не удержать её так. Я бы ушёл, я бы вернулся в свою тьму. Но в ней мой свет.       — В ней твой сын, дурак ты великовозрастный! И он дороже всех миллиардов! Ты чёкнешься от счастья, поверь!       Эриксон сел на траву, сестра опустилась рядом на корточках. Глаза под опущенными ресницами не бегали, стояли в одной точке.       — Мэл! Да это ж чудо, что ты свободен! Ты можешь прирасти, распуститься, раскрыть бутоны яркими цветами! Нельзя же так! Мне сейчас больно видеть твою бледность, худобу. Эти ужасные шрамы на груди и руках.       — Эти ужасные шрамы подарили мне Люсию. Тогда.       — Не «тогда»! Навсегда, глупец ты упёртый! Это ж твой охотничий знак. Твоя метка, твой признак, твоя самцовость. Ни один лев без шрамов не обрёл прайда! А сахарные мальчики на деньжонках — мягкие, красивые — толкают девчат быть друг с другом. Нормально? Мы все вымрем, если на мужчинах не будет шрамов. Если не будет у сестёр таких братьев, как ты!       — Яни, ты знаешь. Ты лучшая в мире сестра!       — А ты самый любимый брат! Много мы были вместе после школы?       — Я приезжал на твою свадьбу. На рождение Дьюри.       — Приезжал. Дьюри сейчас девять. И он до сих пор смотрит на наше семейное фото и хочет получше узнать тебя! Дядю, блин, своего! А у меня вся фантазька истёрлась придумывать лажу.       — Обещаю, я побольше пообщаюсь с ним. Главное поддержи мою жену. Если она вернётся. Она сейчас всецело меня обезоружила. Я не знаю, как её встретить.       — Чёрт, что? Ну да, проще убить пятнадцать саблезубов! Чем просто взять на руки своего родного сына... Идиоты... Все вы, мужики, идиоты! Но к счастью, Мелько, ты теперь попал в круг отцов!       Под вечер Уилл достал из вороха шмоток на гвоздях в гараже старенькую потрёпанную косуху. Кожа слежалась, погрубела, запылилась. Но от этого вещь лишь прибавила стиля.       — На, забирай. Мне она мала давно. — Мэл напялил приобретение. В зеркале старого Мерседеса увидел себя. Самое то взять гитару и пойти лабать Black Death в церковном хоре! — Кстати, твой Porsche стоит в «Драконьем гнезде». Можем съездить перегнать.       — В таком виде да в такую машину? — на губах скользнула горькая досадная улыбка. Уилли, посмотрел на шурина, разве что не покрутил у виска.       — Парень! Ты, мне кажется, того! «Драконье гнездо», Porsche, яхта, жена красавица, сын вот-вот родится! Да ты счастливейший на свете мужик! А на тебе лица нет! — оба уселись возле кузницы, закурили по сигарете. Прозрачный дымок смешался с ароматным весенним воздухом. — Ну, не хочешь Porsche, забирай этого мерина. Он мне тут место занимает. Починить помогу.       Mercedes Уилла был точно таким же, как когда-то был и у него самого — «Пятисотый в сто сороковом кузове», по-простому «Кабан». Надёжная модель, очень удобная и мощная. И всяк поболе подходит к имиджу, с которым придётся пока смириться. Родные поддерживали его как могли, но горечь накатывала всё с новой силой. Время тянулось как-то безрадостно, бесцельно. И Мэл не знал главного: как относится к нему теперь Люсия — после всех этих обвинений, вскрывшихся афер, разорения? Как вообще может он явиться к жене, не представляя из себя ничего? Может, и заправившись на занятые деньги? Уилли принёс им пиво — первую выпивку спустя долгие шесть месяцев. Его резкий горьковатый вкус идеально описывал царящее внутри настроение. Пойло с непривычки ударило по мозгам, но от этого стало ещё грустнее.       — Какого он года? — спросил Морган, оглядывая морду «Пятисотого».       — Девяноста седьмого. Последняя модель Mercedes, спроектированная инженерами, а не мудаками-маркетологами.       — Мой был девяноста восьмого. А что с ним?       — Как всегда! Стоял лет пять, так что и тормоза, и гнилая проводка — легендарная боль Мерседесов. Тронем эту «экологичную», блядь, изоляцию — и она превратится в труху. Бензонасос закисши, олифа вместо бензина. Пневматика поди сдохла — и присоски, и центральный замок. Веселья хватает, но хоть займёшься делом! Разгребай вокруг него хлам, и утром начнём.       В мастерской Уилли всегда стоял специфический дух: запах старой кожи, качественного моторного масла и разогретого металла. Посреди бокса, словно гранитная скала, возвышался «пятисотый» — чёрный, монументальный, с тем самым хищным прищуром фар. Уилли стоял у распахнутого капота. Его огромные руки, казалось, были созданы для того, чтобы ворочать горные породы, но сейчас они с удивительной нежностью перебирали детали впрыска. Он не просто чинил — он восстанавливал порядок, заложенный инженерами прошлого.       — Видишь эту деталь, Мэл? — Уилли кивнул на массивный блок V8. — Здесь нет ни капли лишнего пластика. Только сталь, алюминий и логика. Твой Фернан бы впихнул сюда десяток чипов, которые сдохнут через год, а этот мотор будет ворчать и через век, если ты будешь к нему добр.       Мэл сидел на корточках у заднего колеса, меняя тормозные диски. Его ладони были чёрными от графитовой смазки, а на лбу красовалось пятно мазута, но он выглядел в разы живее чем день назад.       — Это машина для тех, кто не боится испачкать руки, Мэлли, — пробасил здоровяк, затягивая гайку. — В ней есть вес. Когда ты закрываешь эту дверь, мир снаружи перестаёт существовать. Никаких сенсоров, никаких подсказок — только ты и пять литров ярости под капотом.       Пытаясь помочь, Эриксон с непривычки уронил в недра двигателя гайку. В «Кабане» она может лететь до пола вечность, застревая в защите. Уилли, вздыхая, процедил:       — Ты работаешь с этим двигателем так, словно пытаешься задушить конкурента на бирже. Здесь нужны пальцы пианиста, а не хватка палача. А ну, подай магнит, будем твою гайку выуживать.       «Хватки палача» не пережили несколько хрупких пластиковых фиксаторов. Насос в баке заклинило намертво. Морган пытался выбить его тяжёлым молотком, на что Уилли тихо заметил, уже попривыкнув к манерам шурина:       — Мэлли, это же немец, а не наковальня. Здесь нужно упрямство, а не ярость.       Когда хоть с этим они справились, Уилли довольно хмыкнул, вытирая руки ветошью.       — Вот за это я тебя и уважаю, парень. Ты чувствуешь душу в вещах. Нынешние демиурги лепят одноразовые гаджеты на колёсах, а мы с тобой сейчас храним истинное мастерство, — он протянул Мэлу тяжёлую деталь стартера. — Ставь на место. И затягивай как следует. Эта машина должна звучать как гром в горах, а не как швейная машинка.       Мэл принял деталь, ощущая её приятную тяжесть. В этот момент, под низкими сводами гаража, они оба казались древними мастерами, собирающими не механизм, а нерушимый артефакт. Никаких компьютеров, никаких кодов — только чистая симфония металла и воли двух «богов», решивших просто покрутить гайки в старом «мерсе».       Знаменитые доводчики дверей и центральный замок на W140 работают на воздухе. За годы простоя резиновые трубки и мембраны в насосе пересохли и треснули. Пришлось возиться несколько часов, прежде чем ушей коснулся «сейфовый» звук закрывающейся двери. Этот легендарный хлопок звучит дороже любого искусственного интеллекта, уж это вам подтвердят все ценители! В мире, где всё становится пластиковым и лёгким, этот Мерседес — манифест реальности. Спокойная уверенность Уилли мягко прощала ошибки Мэла. Ремонт старой машины превращался в лекарство для израненной души и способ сближения. Терпеливый наставник бережно опекал старательного, но катастрофически неловкого подмастерья, который постоянно пытался компенсировать отсутствие навыков первобытной силой и яростью.       Для машины, простоявшей пять лет, тормоза — это только верхушка айсберга. W140 — зверь сложный, и «закиснуть» там может всё. Когда Мэл со всей дури хлопнул дверью, потому что присоска её не всасывала, Уилли снисходительно вздохнул.       — Ты её так скорее в Тронхейм забросишь, чем закроешь.       Под конец дня в гараже стоял густой мат Мэла и невозмутимое сопение Уилла. Пятисотый Мерседес взирал на них свысока, как свергнутый монарх, у которого в печёнках сидят неумелые лекари.       — Мэлли, я сказал «открутить», а не «аннигилировать», — Уилли забрал у Эриксона сорванный болт крепления суппорта. — Ты тянешь так, будто хочешь вырвать ось вместе с планетой.       — Это железо застряло там в прошлом веке, Уилли! — прорычал Мэл, вытирая замасленное лицо краем измазанной футболки. — Оно не поддаётся!       Мэл выглядел как хаос в мастерской порядка. Он уже успел облить штаны тормозной жидкостью и по неосторожности оторвать вакуумную трубку, которая шла к корректору фар. Для него эта машина была головоломкой, где детали почему-то отказывались подчиняться его воле.       — Смотри сюда, — Уилли взял маленькую горелку и прогрел закисший узел. — Металл, как и люди, требует подхода. Если ты будешь на него орать и давить, он просто сломается. Дай ему расшириться, вдохнуть... — Мэл наблюдал за огромными, но удивительно точными пальцами брата. Тот коснулся ключом — и болт, который Мэл мучил полчаса, покорно повернулся.       — Магия, — буркнул мужчина.       — Опыт, парень. А теперь лезь под капот. Там жгут проводки осыпался. Только заклинаю тебя — не хватайся за него, как за канат. Касаться нужно нежнее, чем ты касаешься Люси по ночам! Если замкнёшь мозги этой крошке, мы не справимся до настоящего Рагнарёка!        Эриксон вздохнул, сложился втрое и нырнул в недра моторного отсека. Через минуту из-под капота раздался жалобный хруст изоляции.       — Уилли... Кажется, я только что превратил немецкую электронику в конфетти, — парень только покачал головой, улыбаясь в бороду. Ремонт обещал быть долгим. К тому же пришла Янина и заявила тоном, не терпящим возражений, чтобы оба через четверть часа прибыли ужинать.       При первой попытке завести «легенду», машина качнулась, как просыпающийся зверь.       — Звучит как гром в горах, — пробурчал Уилли довольно, — Иди умывайся, «механик». Завтра проверим тормоза, ещё настроим и сможешь выехать. На такой броне не страшно и в пекло.       Когда на следующий день двигатель наконец ровно заурчал, и Уилли милостиво разрешил «заканчивать смену», Мэл посмотрел на свои руки. Пальцы, которые ещё недавно подписывали многомиллионные контракты, теперь выглядели так, будто он голыми руками копал угольную шахту. Чёрная, липкая отработка забилась под ногти, въелась в каждую трещинку на коже и, казалось, стала частью его ДНК. Брат кинул ему пористый кусок серого хозяйственного мыла и банку с едкой пастой для очистки рук, которая пахла апельсином и растворителем.       — Тщательнее три, Мэлли, — ухмыльнулся Уилл, глядя, как дезориентированный миллиардер пытается оттереть ладони под струёй ледяной воды. — Это тебе не итальянский спа-салон. Мазут — он как грехи: прилипает намертво, и просто так водой его не возьмёшь.       — Это не мазут, Уилли, это какая-то нефтяная проказа, — проворчал Морган, остервенело натирая руки пастой. — Я теперь понимаю, почему ты всегда пахнешь как заправка Statoil. Она же не отстирывается! Я уже стёр три слоя кожи, а всё ещё выгляжу так, будто грабил кочегарку.       Уилли громко расхохотался, его смех эхом отразился от металлических стеллажей гаража.       — Нефть — это кровь земли, парень. А за кровь всегда надо платить временем и усилиями. Зато теперь ты пахнешь как человек, который что-то создал своими руками, а не как манекен в костюме от Brioni.       Мэл поднял руки к свету лампы. Они всё ещё были сероватыми, с тёмными каймами вокруг ногтей, но жжение от едкой пасты приносило странное удовлетворение. Это была настоящая, осязаемая боль вместо той грызущей пустоты, что съедала его в тюрьме.       — Знаешь, — мужчина вытер руки обрыком ветоши, — в этом есть какой-то смысл. Ты отмываешь грязь и видишь, что под ней всё ещё остались кости и мясо. Я думал, я уже весь состою из цифр и судебных исков.       Уилли похлопал его по плечу, оставив на серой футболке Мэла еще один жирный отпечаток ладони.       — Цифры не крутят колеса, Мэл. Колеса крутит сталь и воля. Иди отдыхай. Завтра этот «Кабан» вывезет тебя к «Драконьему гнезду». Главное — руль не заляпай.       Эриксон захлопнул тяжёлую дверь, и мир снаружи перестал существовать. Этот звук — глухой, плотный, как у сейфового хранилища — был ему дороже любых признаний в суде. В салоне пахло именно так, как он помнил: дорогой старой кожей, деревом корня ореха и тем едва уловимым техническим ароматом, который источает только «пятисотый» Мерседес. Он положил ладони на руль. Пальцы со следами мазута под ногтями идеально легли в знакомые выемки.       — Ну что, старик, — прошептал мужчина, — покажем им, как это делается? — Он перевел массивный селектор АКПП в положение «Drive». Машина чуть заметно присела на заднюю ось, готовая к прыжку. Как только он отпустил тормоз, огромный чёрный седан весом в две с лишним тонны плавно, почти величественно, тронулся с места. Выехав из гаража Уилли, Мэл придавил педаль газа. Не в пол — лишь слегка, пробуждая мощь пятилитрового V8. Машина ответила не визгом, а мощным, нарастающим гулом, похожим на рокот уходящей лавины. Нос «Кабана» чуть приподнялся, и пейзаж за окном начал стремительно ускоряться. Это не было похоже на дёрганую езду современных спорткаров. Мерседес «утюжил» асфальт. Он не замечал неровностей дороги, он их просто игнорировал. Мэл кожей чувствовал, как под ним перекатываются тяжёлые рычаги подвески и как надёжно держит траекторию этот стальной монолит. В этом была первобытная мощь — честная, аналоговая, не ограниченная электронными ошейниками. Он ехал по ночной загородной трассе. Огни фонарей длинными золотыми мазками скользили по бесконечному капоту, на конце которого, как прицел, гордо замерла трехлучевая звезда. В этом движении было исцеление. Ветер, врывавшийся в чуть приоткрытое окно, выдувал из головы остатки тюремной серости. Мэл почувствовал, как к нему возвращается контроль. Не над рынками, не над счетами, а над собственной жизнью. В руках был руль, под ногой — пять литров живой ярости, а впереди — Люсия.       — Мы еще повоюем, — Мэл позволил себе короткую, хищную улыбку, прибавляя газ и растворяясь в тумане фьорда. В темноте перед лицом светились классические оранжевые стрелки приборов. В эпоху ЖК-экранов этот «тёплый ламповый» свет — настоящий бальзам для души. На низких оборотах мотора было почти не слышно, но когда нога поддала газу, салон наполнился тем самым «баритоном», который невозможно подделать.       Явившись обратно, Эриксон устало плюхнулся на диван, вытянул ноги. Уилли спросил его:       — Ну как?       — На светофоре он начал нервно вздрагивать. Обороты плавают, как акции на открытии торгов. Кажется, одна из форсунок всё-таки плюётся желчью вместо бензина.       — Что ещё?       — Стоило дойти до сотни и коснуться тормоза, как руль в руках заплясал джигу. Вибрация такая, что у меня чуть зубы не вылетели. Диски?       Уилли довольно хмыкнул, словно именно этого ответа и ждал:       — Диски, Мэлли. Закисли они за пять лет, коррозией покрылись. Да и топливный паук-дозатор еще не просрался от твоей «олифы». Загоним на яму, скинем колеса, пройдёмся резцом по металлу. Будем лечить твою «джигу» старым добрым напильником.       И сестра, и её муж смотрели на Моргана, не скрывая хитрых пронзительных улыбок, косились друг на друга. Заметив это, Эриксон спросил:       — У меня пятна чёрной смазки на лбу?       — У тебя розовые щёки.       — И горящие глаза.       — Ты начинаешь отходить и возвращаться, — Мэл отвёл взгляд в сторону.       — У меня была такая же машина, когда я встретил Люсию.       — Сейчас тяпнем по стаканчику виски и отметим воскрешение тачки! — Янина поглядела на мужчин недовольно, но золотая жидкость хлынула в бокалы. Нельзя было позволить румянцу уйти.       На следующий день Уилл отправил Эриксона заправляться. Мэл выехал за ворота, чувствуя себя королём. Пятилитровый мотор урчал, подвеска глотала неровности, а впереди маячило «Драконье гнездо». Стрелка топлива уже предательски качнулась к красной зоне, в багажнике болтались ещё пустые канистры для косилки. Морган вырулил на заправку, вальяжно вышел из машины, подошёл к заправочному лючку и… замер. Лючок не открывался. Центральный замок заклинило в положении «наглухо».       — Да ладно, — проворчал мужчина, дёргая пластиковую крышку. — Только не сейчас.              Он вернулся в салон, нажал кнопку разблокировки. Тишина. Зато внезапно, с сочным гидравлическим шипением, открылся люк в крыше. Прямо в этот момент норвежское небо решило выдать очередную порцию своего фирменного дождика.       — Закройся! — Мэл ударил по кнопке люка. В ответ машина… опустила все четыре стеклопакета одновременно. Тяжёлые двойные стёкла со свистом ушли в двери, впуская в стерильный салон шум заправки и запах дешёвых хот-догов и гамбургеров. Эриксон сидел в открытом всем ветрам Мерседесе, как в кабриолете для мазохистов, и бешено тыкал во все кнопки подряд. Проезжавший мимо подросток на старой «Вольво» притормозил и показал большой палец:       — Крутая тачка, мужик! Вентиляция — огонь!       Мэл посмотрел на него взглядом тирекса на выгуле, готового одним махом откусить башку, но в этот момент сработали доводчики багажника. Раздался хлопок, и багажник медленно, торжественно распахнулся, выставляя на всеобщее обозрение пустые канистры, набор ключей и ещё какой-то хлам.       — Убью, — прошипел Морган, вылезая из машины. Он вспомнил совет Уилли: «Этот мерин — старый викинг, его надо разозлить». Подошёл к заднему крылу, где прятался компрессор, и с чувством, вложив всю свою праведную ярость, стукнул кулаком по обшивке багажника. Раздался короткий шипящий выдох. Пшик! Стёкла послушно поползли вверх, люк захлопнулся, а лючок бензобака с негромким щелчком приоткрылся, приглашая к заправке. Мэл стоял под дождём, тяжело дыша.       — Понял, — кивнул он «Мерседесу». — Взаимное уважение. Никаких кнопок, только грубая сила.       У S500 блок пневматики часто «глючит» именно в таком репертуаре— открывая что не попадя или вообще сразу всё. Блокировать лючок — любимая забава. После этого инцидента Эриксон приехал к дому на фьорде немного промокшим и взъерошенным, взглянул на дракона, а навстречу выбежал Майкл. Обнявшись, оба долго ничего не говорили. Потом старший первым спросил:       — Что будешь теперь делать? Рекомендательное письмо за моей подписью вряд ли теперь очень ценно.       — Ты что, решил меня уволить?       — Ericsson Group больше нет.       — Главное есть ты. Откроешь для меня вакансию? А то с моим резюме только фирмачей распугивать.       — И чем я буду выдавать тебе зарплату, умник? Пиздюлями?       — Я согласен! Поработаю пока на добровольных, так сказать. Идём, обсудим все идеи. И не только! Кстати, что с руками? Где ты ковырялся?       — Чинил этого мерина, твою мать!       — Вау! Ты даёшь, босс!       — Блядь, заткнись!       Дверь захлопнулась, дракон охранял гнездо и спокойствие своего возвратившегося конунга.