Цвет совершенства - чёрный

      Дети не обязаны рождаться по звёздам или по календарю акушера. Тем не менее в канун названной даты рядом с Эриксоном невозможно было находиться. Он был похож на комок нервов, ни с чем не справлялся. Предметы форменно валились из его рук. Майкл Рон, которому было в те дни даже не до Эриксона, сам уже махнул рукой и сказал:       — Поезжай! Из Ставангера ближе, только не забудь цветы купить! Лучше там подольше отдохнёшь, чем всё равно только отвлекаешь, нервируешь и под ногами болтаешься!       Рыжий был полностью занят наладкой печати матриц — сверхсложной технологией и без его «хвои», а пришлось всё адаптировать и делать процесс тоньше и чувствительнее. Он работал по двадцать часов в сутки, даже вспомнил, что такое «молиться» — от успеха этого этапа зависело вообще всё. Многие на Norled форменно не верили, что структуру «сосенки» удастся создать, среди инженеров полно было скептически настроенных. И Майкл не мог ударить в грязь лицом. Но в такой ситуации и в таком настрое Морган был ему не помощник.       Мэл выехал прямо с верфи за тридцать часов до наступления этого самого 13 июня. Отчего-то он не сомневался: раз они с женой оба родились тринадцатого числа, значит и их сын выберет такую дату появления на свет. И опять на горизонте как финальная точка маячила Швейцария: Альпы, где мысль о наследнике впервые возникла. И вот теперь мечта воплощалась в жизнь. Знакомые перегоны, порты, паромы сменяли друг друга в каком-то лихорадочном неравномерном темпе: на бешеной скорости, но одновременно медленно. Норвегия, Дания, Германия. Гамбург — Кассель — Вюрцбург. Всё в какой-то туманной дымке. Без усталости, но в напряжении. И главным смыслом, озаряющим путь, было ожидание встречи. Мысль о том, что наконец-то всё закончится, уляжется, утихомирится. И никто больше не сможет вероломно разлучить их, лишить счастья супружества и отцовства.       Наконец город Ульм, дорога на Линдау. А за ней Porsche Taycan ушёл в горные серпантины Альп. Отыскать частный пансионат по адресу, данному посланницей-индианкой, оказалось не так то просто. Городок вокруг был пропитан запахом лаванды и свежестью горного воздуха. Всё казалось настолько чистым, словно было не настоящим, игрушечным. Как будто это не место на карте, где живут люди, а муляж под стеклом сочинителя милого доброго фентези. Эриксон не помнил, сколько часов уже не отдыхал, но первым делом бросился к запертым воротам. На часах было около девяти вечера, а висящая табличка оповещала, что приём посетителей заканчивается в 19.       «Да чтоб мать их!»       Стукнув со злости по железной решётке, мужчина отошёл, закурил сигарету. Возможно, во всей этой карикатурной стерильности он был вообще единственным, кто пускал в воздух сигаретный дым. Экологическая катастрофа местного локального масштаба. Но Мэлу было, ей-богу, от души насрать на это! Так-то здесь встречают законных мужей пациенток. Отцов детей, что вот-вот должны родиться! Где такое видано, и как Мелинду угораздило вообще запереть дочь в этой лавандовой тюрьме? Швейцария — не та страна, где можно что-то изменить стуком в дверь, взятками или воплями под забором. Если на табличке написано, значит порядок будет соблюдён, хоть ты расшибись. В том мире, что за этой решёткой, тебя вообще не существует. Всего, что видно и слышно, тоже не существует, раз оно отделено формальностью и безупречным орднунгом. Можно, конечно, походить и поискать дыру в заборе, но это как-то несолидно. Опять же выпрут, если поймают. И при этом не удосужатся пояснить, что же такое происходит ровно в 19, что после этого времени внешний мир запирается на замок?       В начале десятого городок казался вымершим. Только на участке поодаль старенький бюргер поливал из леечки цветочки — те самые ирисы. Будет к кому зайти с утра за букетом! Посмотрят, как на идиота, но весомый повод у него всё же есть. В своём безупречном синем костюме, с распущенной шёлковой шевелюрой, на пыльной, но дорогой машине Эриксон смотрелся в этом месте как бандюга. Головорез, вчера ограбивший банк, не иначе. Пугать народ и кататься по этим пряничным улочкам не хотелось, и Мэл плюхнулся на автомобильное сидение, закурил ещё одну. Снаружи и внутри всё было пусто, как за пределами мира. Как только бедная Люсия провела здесь столько месяцев? Да как вообще они все тут живут? Это просто абсурд! Из тягостных раздумий вывел телефонный звонок Майкла. Рыжий уточнил, добрался ли он до Швейцарии, нашёл ли пансионат и гостиницу. Морган выругался и ответил, что единственный способ — полезть через забор.       — Эй, Ромео! Ты без подвигов там! Не нарывайся ни на что!       — Уж догадаюсь!       — Иди в гостиницу и спи.       — Думаешь, тут есть что-то круглосуточное?       — Не знаю, могу уточнить.       — Не стоит.       Ночь в Альпах была прозрачной и холодной, как колотый лёд. Мэл так и не уехал. Он откинул кресло «Тайкана», но сон не шёл — тишина швейцарского городка была слишком плотной, она давила на барабанные перепонки сильнее, чем рёв турбин. Он курил в приоткрытое окно, глядя на тёмный фасад пансионата, пока огни в окнах не погасли один за другим, оставив лишь дежурное мерцание у входа. Где-то там, за этими стенами, была Люсия. И решалась его судьба. Он чувствовал это кожей. Когда в семь утра тяжёлые кованые ворота бесшумно разошлись, Мэл уже был на ногах. Он выглядел помятым, с тёмной щетиной и лихорадочным блеском в глазах. Но его синий костюм всё ещё сохранял ту агрессивную элегантность, которая заставляла персонал клиники испуганно отводить глаза.       — Что вам угодно, mein Herr? — молоденькая медсестра на ресепшене, увидев Моргана, вцепилась в папку так, словно перед ней стоял сам дьявол.       — Где моя жена? — голос Мэла прозвучал низко и хрипло. Приковав девушку к себе ледяным взглядом, пробирающим до костей, посетитель добавил: — Госпожа Люсия Эриксон. Она ждёт ребёнка.       Барышня замялась, бросая взгляд на часы. Испуганные глаза забегали из стороны в сторону. Сглотнув, фройляйн пролепетала:       — Роды прошли ночью. В два сорок восемь. Поздравляю, у вас сын. Но посещения разрешены только…       Мэл не дослушал. Известие о свершившемся и слово «сын» вмазало его под дых сильнее любого физического удара. У него внутри словно лопнула плотина, высвобождая поток такой первобытной радости и пыла, что он на мгновение покачнулся, опершись о стойку. Сын. Тринадцатого числа. Как он и предчувствовал.       — Я не спрашивал, кому разрешены посещения. Я задал вопрос: где они? Могу найти и без вас, — мужчина уже сделал шаг к лестнице, но путь ему преградила фигура, которую он ждал здесь встретить и ненавидел одновременно. Мелинда спускалась по ступеням медленно, воплощая собой безупречный покой. В этом царстве лаванды и стерильности она казалась верховной жрицей. На её светлом платье не было ни единой складки, а в глазах — ни капли сочувствия к человеку, который провёл ночь в машине у её порога.       — Мэл, — её голос был тихим, но он перекрыл все звуки в холле. — Остановись. Ты не пойдёшь туда сейчас. В таком виде.       — Согласен, цветов не хватает! Готов исправиться через четверть часа!       — Перестань язвить.       — Лучше уйди с дороги, Мелинда, — Эриксон выпрямился, и его аура «тёмного тяготения» наполнила стерильный холл, вытесняя запах дезинфекции эфиром грозы. — Ты получила своё — она родила под твоим присмотром. Теперь я хочу видеть своего наследника.       — Наследника? — махарани горько усмехнулась. — Ты даже сейчас мыслишь категориями права и имущества. Посмотри на себя. Ты принёс сюда вонь табака, дорожную пыль и свою вечную ярость. Люсия спит. Где тебе знать, каково женщине после родов?       — Так что же, мне узнать об этом лет так через десять? Моя жена родила и я пришёл забрать их с сыном. Сделай милость, заверши свою опеку, иначе я засужу и тебя, и всю челядь этой дорогой богадельни! И твоя дочь выступит на стороне обвинения.       Мелинда сделала шаг назад, инстинктивно расставила руки, перекрывая вход на лестницу.       — Давно ли сам ты выпутался из судов?       — Но я ведь выпутался!       — От тебя веет первобытной опасностью.       — Раньше ты так не считала.       — Раньше ты был в рамках закона!       — Так и есть! У меня новая энергетическая компания и контракт с крупной норвежской верфью. Я уважаемый человек!       — Вот как? — давление возросло до взрывоопасного уровня, в воздухе готовы были прыснуть искры. — И ты думаешь, я отдам тебе внука и дочь в обмен на копию контракта и визитку?       Кулак мужчины с размаху ударился о бледно-зелёную матовую стену.       — А ты думаешь, я стану тебя спрашивать?       — Мэл... — женщина отступила. Глаза её метали и рвали, но решительности заметно поубавилось. Из-за углов за сценой подглядывали сотрудники в светлой медицинской одежде. — Мэл, не горячись. Ребёнок под наблюдением. Твоё появление сейчас — это катастрофа для их покоя.       — Я имею право видеть жену и сына. А вот у тебя нет прав их здесь удерживать.       Махарани подошла вплотную, и Мэл почувствовал исходящий от неё холод.       — Ты хотел знать, родился ли он? Да. Он родился и здоров. Он прекрасен. Но сегодня ты его не увидишь. Это слишком опасно для такой крохи. Ему нужна стерильность, уход, прививки, врачи.       — Ему нужен его отец!       — Да не сразу же после родов! Где ты видел, чтоб мать с новорождённым выкидывали из клиники на улицу в первый же день?       — Я прошу лишь увидеться. Буду ждать, пока сделают ваши прививки. Сколько это, дней пять?       — Неужели твоя гордыня для тебя важнее их безопасности?       Мэл смотрел на тёщу сверху вниз, и пламя в его глазах медленно ослабляло свой жар. В этот раз он сдержался. Эриксон понимал: Мелинда права в одном — он сейчас действительно выглядел как выходец из преисподней, случайно забредший в рай. Хотя с такого рая побежали бы ну все, в ком есть хоть капля жизнелюбия.       — Я не стану их будить, дождусь, когда Люси проснётся. Хочешь напялить на меня стерильный халат? Надевай!       — Через стекло, Морган. В палату ты не войдёшь. И не смей даже дышать в их сторону.       — Здесь у вас всё через стекло? Оно заметно...       Эриксон отступил, опустился на диванчик, откинул назад волосы. Мелинда долго смотрела в его измученное лицо, а затем едва заметно кивнула и бросила напоследок:       — Часов пять можешь отдыхать. Потом тебя позовут. Она спит, роды были тяжёлые.       Махарани исчезла, сотрудники начали робко возвращаться на свои места. На Мэла косились с опаской, старались буквально пробегать мимо. Он чувствовал себя стручком горького перца вместо вишенки на торте, поэтому поднялся и вышел на улицу. Руки машинально вытащили из пачки сигарету, но курить прямо тут Эриксон не решился: точно нарвался бы на неприятности. Преодолев цветущий сад и выбравшись за ворота, щёлкнул брелоком, уселся в Taycan. Что же? Главное всё в порядке. А от махарани он и не ожидал ничего иного. Затушил окурок, позвонил тестю, порадовал. Потом написал Майклу. Впервые в жизни рыжий ответил ему смс с дурацкими смайликами. Было ещё довольно рано, но на ирисной полянке уже кто-то копошился, и Морган подошёл к забору договариваться о цветах. Немецкий он знал не очень, похуже французского и испанского. Но кое-как сумел пояснить, что ему нужно. Сложил ладони у груди, обмолвившись, что стал отцом, а жена любит именно ирисы. В итоге старушка закивала радостно, сказала подойти в любое время. С проблемой букета управился. Но нужно было где-то прозябать ещё часа четыре, хотя бы выпить кофе. Можно бы и чего покрепче, но тогда Мелинда точно спустит его с лестницы и запретит дышать даже на стекло.       Кто только придумал, что сидеть в садике на солнышке — это заебись какой отдых? Особенно если ещё и курить нельзя, а чтобы выбросить кофейный стаканчик, надо переться за километр? Это блин издевательство! Пытка! После подобных дел полагается кредит в кабаке, где орёт металлятина, в центре зала дерутся кабаны и извиваются на шесте голые бабы. Морган сходил с ума. Не знал, как уже подкрутить эту стрелку на часах, чтобы хоть двигалась, а не стояла на месте. Ну почему момент, которого ты ждал столько времени, всё равно не хочет наступать и оттягивается как резина, наматывая на кулак твою душу? Глаза с частотой в десять секунд вскидывались на заветное окошко на третьем этаже. Оно было завешено шторами, и когда истекли обозначенные пять часов, ни одна из штор не открылась. Хорошо ещё старушка из соседского садика заботливо дала ему ирисы в пластиковой банке с водой. Они стояли в тенёчке вполне себе свежие. На лавке рядом, словно отброшенная книжка, лежал футляр со Скорпионом. Хотя бы этот гад уже сегодня доберётся до хозяйки. Будет счастлив, ядовитая скотина! А вот самого Моргана в семь вечера выгонят в машину или в отель.       Мимо изредка ковыляли престарелые парочки, тётки в белоснежных костюмчиках или же дед-садовник. Этот брюзга ещё и прицепился с вопросами в тот самый миг, когда штора на окне чуть шелохнулась. Мэл жестами отшил его, вложив всё мастерство, чтобы остаться вежливым. Поднялся со скамейки. За просветом в занавесях мелькнула фигура кого-то из медперсонала. Все чувства заострились. Теперь уже мужчина вообще не отводил взгляда от окна на третьем этаже. По спине поползли мурашки. Наконец в проёме показалась невысокая женщина, кажется, Шанти. Подала ему знак рукой. Морган метнулся к цветам, схватил из банки ирисы. Вторая рука сжала футляр с колье. Глаза не могли даже моргать...       Люси появилась как Мадонна — светлым радужным видением, воссиявшим из темноты. Как во все знаменательные моменты их жизни, на ней было надето что-то голубое — воздушное и лёгкое. Волосы струились по плечам, руки коснулись подоконника, но сразу метнулись к лицу. Она на секунду закрыла глаза ладонями. Потом замахала ему, кажется, смахнула слезу. Они стояли по разные стороны той самой радуги — моста из света, что привиделся тогда в Альпах. Проклятый барьер, завеса, преграда из козней тёщи не давала им шагнуть и пойти. Позади любимой вновь оказалась медсестра индианка. Вручила ей нежно-голубой свёрток. Люсия взяла его, осторожно дотронулась и помахала Мэлу крохотной сжатой ручёнкой...       В сравнении с этим парящим над ним видением все иконы Мадонн, что есть в мире, показались бы мазнёй... Эриксон застыл, любуясь, пока не ощутил толчок в плечо. Отвернулся на миг от священного образа, и Шанти забрала у него ирисы и подарок.       — Я отнесу. Она так рада!       Когда помощница вернулась в палату, малыша уложили обратно в кроватку. Люсия написала что-то на листочке, сложила из бумаги самолётик и бросила Моргану. Поймав послание в воздухе, Мэл раскрыл его и прочёл:       «Александр? В честь полководца, прошедшего от Европы до Индии?»       На лице сквозь слёзы умиления возникла улыбка. Он перебирал сотни имён, но его Люси выбрала самое верное и подходящее. Кивая и отправляя жене воздушный поцелуй, новоиспечённый отец подумал:       «Значит, Александр Морган Мэллисон!», — и его охватили счастье и гордость!       Никаких семи вечера не было и в помине, когда в палате ещё кто-то появился. Можно было даже не гадать, кто именно. Люсию забрали от окна, сразу же завешенного белой тюлью. Можно было со спокойной душой покурить в машине, отойти от эйфории и подумать, что дальше? Первым побуждением оставалось правда найти какую-нибудь гостиницу, переждать тут все эти долбанные прививки, забрать Люсию с сыном, показать Мелинде средний палец из окна Porsche и газануть. Пуская клубочки дыма, Эриксон включил свой телефон. В смс висело несколько поздравлений: от тестя, Янины, Ирвина и Фергуса. А по отдельному каналу с Роном пришло целое письмо.       «Мэл! Мы напечатали и испытали первую опытную ячейку! Результат безупречен! Послезавтра будет готова вторая, а Norled собирает совет директоров на публичную презентацию. Ты должен там быть! Наши иголочки подпалят им фитили, и денежки потекут в наш проект. Прости, Эриксон, придётся тебе смотаться обратно. И прибыть не к началу сборища, а пораньше, чтобы ты отоспался с дороги. Выезжай поскорее! И держи меня в курсе, где ты есть».       Чёрт! Сначала нужно было маяться в саду пять часов, а теперь быстро рвать когти. Как обычно, вынужденное безделье сменялось водоворотом событий, но оставить Майкла наедине с советом Norled — самоубийство. Морган ответил, что скоро выезжает и вновь влетел в здание пансионата. Сотрудница на ресепшене посмотрела на него уже не так подозрительно, как рано утром. Даже с проблесками кокетства и аж пробормотала невнятные поздравления. Эриксон не стал церемониться и прямо заявил:       — Зови сюда Мелинду. Живо! У меня мало времени, — махарани снизошла до того, чтобы быстренько приплыть, покачивая элегантными юбками, строго взглянула на зятя. — Я сейчас уезжаю. Но через пять дней, вот ровно через пять, вернусь обратно. Этого достаточно на все ваши досмотры и процедуры?       Мелинда поджала губы, но пробурчала:       — Это минимум. Ты можешь не торопиться.       — Нет, я буду торопиться, так что засекай время! И не пытайся подстроить ещё каких-нибудь гадостей. Пять дней, Мелинда, ровно сто двадцать часов, и я забираю семью. Передай это Люсии.       Мужчина исчез, Porsche Taycan рванул от высоких ажурных ворот. Махарани поднялась к дочери, полюбовалась спящим крохотным внуком. Недовольно попросила молодую мать снять с себя колье.       — Ну вот, милая, он уже уехал, можешь больше не ждать у окна! Я все эти месяцы говорила тебе, что ты для него — только статус. А сын — не более чем наследник. Кто-то свистнул, и нет твоего Эриксона. Я во всём была права!       Люсия с грустью посмотрела на мать, перевела взгляд на Nursy Шанти. Рука коснулась огромного сапфира, погладила Скорпиона. Мелинда не могла оторваться от колыбельки, поправляла одеяльце и пелёнки. Пожилая индианка подмигнула молодой матери, подала необычный знак рукой. Синие глаза считали послание, женщина еле заметно кивнула в ответ.

***

      В конференц-зале Norled AS, нависающем над доками Ставангера, царила тишина, прерываемая лишь тихим гулом вентиляции. Через панорамное остекление было видно, как огромные краны грузят секции паромов, но сегодня судьба верфи решалась здесь, за дубовым столом. Глаза Майкла горели нездоровым, лихорадочным блеском. На стенде перед членами Совета директоров стоял прозрачный бокс, в котором покоились две полноценно напечатанных ячейки из гидрида магния. Они выглядели как произведение авангардного искусства: матовые, сложные, с едва заметными фрактальными узорами, растекающимися в живом асимметричном танце.       — Господа, — голос Рона звенел от гордости, — это первая в мире рабочая матрица твердотельного водорода, напечатанная промышленным способом.       Один из акционеров, седой норвежец с холодными глазами, подался вперёд.       — И вы утверждаете, что этот кусок серебристого металла заменит наши баки с жидким топливом? — Майкл посмотрел на Мэла. Наступил момент задействовать «тяжёлую артиллерию». Эриксон поднялся, чуть опустил глаза. С безупречно зализанным хвостом, в костюме цвета северного моря, он выглядел как строгость норвежской стихии.       — Вы спрашиваете, заменит ли это ваши баки? — Мэл обвёл присутствующих взглядом, и каждый почувствовал на себе давление его харизмы. — Нет. Это заменит саму концепцию зависимости. Вы станете первой верфью в истории, чьи суда будут автономны. Эта ячейка — ваш билет из лиги перевозчиков в лигу демиургов новой энергии. Через год каждый второй паром в этих фьордах будет нести на борту логотип «Erikson Hydrogen».       Рыжий мягкими шагами приблизился к демонстрационному стенду. Пальцы воздушно коснулись планшета.       — Мы завершили калибровку. Плотность хранения водорода в этих блоках в четыре раза выше любого существующего аналога. Мы не просто напечатали деталь, мы вырастили новую энергетическую систему. И готовы вам её продемонстрировать.       В зале повисла тишина. Директора переглянулись. Олафсен, главный инженер, стоявший в стороне, только коротко кивнул владельцам: «Это правда. Они это сделали». По мановению одного лёгкого нажатия ячейка засветилась внутри прозрачного бокса, поменяла оттенок. Начался процесс десорбции. На огромном экране отобразились графики. Майкл подключил выходной патрубок к небольшому топливному элементу, и тот мгновенно выдал ток, заставивший вращаться массивный макет гребного винта. От второго элемента вспыхнул мощный прожектор, заливший зал ослепительным белым светом. Давление при этом говорило о стабильности камня, а температура составляла шестьдесят градусов.       Морган Эриксон стоял в тени у окна и даже не посмотрел на приборы и графики. Он знал, что Майкл не подведет. Когда публичный эксперимент был окончен, его бархатный баритон возвестил:       — Что же, господа? Вы видите перед собой не металл. Вы видите конец эпохи дизеля.       Он обвёл присутствующих томным аристократичным взглядом, кивнул партнёру и медленно опустился в кресло. Двое держателей самых крупных пакетов акций обменялись запиской, на которой значилась одна только цифра: «25 000 000» со знаком вопроса. Второй посмотрел, шевеля бровями, на секунду закатил глаза к потолку. Взял ручку и дописал: «50. И никаких датчан!»

***

      Мэл возвращался обратно в Швейцарию, чувствуя себя человеком, из которого выжали все соки, но взамен пустили по жилам первородный чистый свет. Ночные автобаны утомляют, но умеют и расслаблять своим тягучим однообразием. Сложнее всего далась Дания — скоростное шоссе через пастбища, прямое как стрела и оттого ещё более опасное, чем зигзаги и петли развязок. Кофе на очередной заправке несколько добавил бодрости. Оставалось уже не много. Явиться в эту тюрьму с цветочным ароматом он хотел ровно в то самое время, просто минута в минуту с тех пор, как отбыл отсюда в Ставангер. И рассчитал всё верно.       В холле Эриксона уже аж приветствовали. На лестнице, ведущей наверх, не было выставлено никаких препонов. Мэл просто поднялся, кивнул своей тёще, стоящей смиренно с таким видом, будто её сейчас поведут на казнь. На этажах было не так много помещений, и вычислить нужную дверь не составило большого труда. Тем более, на каждом из деревянных полотен висели таблички с именами постояльцев. Рука надавила на ручку, сердце чуть ёкнуло. Морган вошёл в просторную светлую комнату, обставленную не как больничная палата, а как номер хорошей гостиницы. Глаза окинули помещение: аккуратно застеленная постель, пустая детская колыбелька рядом. Никаких вещей на стульях и столах, даже пустой шкаф чуть приоткрыт. Идеальный стерильный порядок.       Сердце сжалось и вспыхнуло. Мужчина медленно повернулся к махарани Мелинде, готовый стереть её в порошок. Из груди вырвался хриплый рык: — Где они?..       Но вместо ожидаемой надменной хитрости глаза столкнулись с ужасом во взгляде тёщи. Женщина замерла, как парализованная. Только отрицательно качала обоими ладонями, передавая понятный всем сигнал: «Это не я!» Исчезновение семьи шокировало её, заставив в исступлении ухватиться за косяк двери. Стоящие рядом врачи и медсёстры недоуменно переглядывались.       Завеса пала и птичка упорхнула. И никто ничего не знал.