Цвет совершенства - чёрный

      За окнами «Драконьего гнезда» стояло то самое призрачное мистическое время, когда солнце, так и не решившись уйти, зависает над фьордом, заливая всё вокруг тусклым, «серебряным» светом. В этом освещении всё кажется ненастоящим: и зазубренные скалы, и тёмные воды, и сама реальность, в которой есть вещи, но почти нет людей. Белые ночи — северный феномен затянувшихся сумерек. На небе — ни луны, ни солнца. Но нет темноты — кругом свет: мягкий, приглушённый, успокаивающий. В этом мареве нет места сну и некуда деться роящимся мыслям. Всё оживает, раскрываясь по-новому: картины художника, сюжеты писателя, эйфория разделённых чувств и трагическая боль неразделённых.       — Отведи меня на террасу, — проспав почти сутки, Эриксон смотрел на Майкла, сидящего рядом на ковре. — Хочу почувствовать эту ночь. Сегодня же самый пик?       — Завтра самый, пик. Самый, шабаш! Ты уверен, что хочешь опять вставать на ноги? Будет больно.       — Я хочу на воздух.       Майкл медленно поднялся с ковра, его движения были текучими, почти кошачьими. Руки осторожно коснулись Моргана, помогли ему приподняться. Померкшие голубые глаза встретились с хитрыми серо-зёлеными.       — Не грусти, прошу, — тяжёлая голова Моргана уткнулась в грудь, через лёгкую рубашку кожу обдало тёплым дыханием. — Ты же видишь, всё уже налаживается. Ведь сама пошла в свою комнату, не выясняла, где душ, где кухня.       Про мужа тоже ничего не выясняла, и это резало сотней ножей — вдвойне больно из-за травм и этого несправедливого отношения. Ладони легли на колючие щёки Мэла, скользнули выше, поправляя его волосы. В открытое окно неслись ароматы лета: скошенной травы, моря и хвои, на которой как раз распускались нежные молодые побеги. Майкл потянул носом, вдыхая густой, почти осязаемый воздух. В пик белых ночей Берген пахнет по-особому: смолистая сладость сосен смешивается с солёной горечью фьорда.       — Чувствуешь? — рыжий обернулся к окну, где в серебряных сумерках застыли деревья. — Наши норвежские сосны сходят с ума. Цветут так, будто это последний раз в их жизни. Или отмечают нашу победу!       Парень развеселился, покружился в середине гостиной и провёл ладонями по подоконнику, собирая на пальцы тончайший слой жёлтой пыльцы — «золотую муку» северного лета. Это была не просто пыль, а концентрированная жизнь, липкая и дурманящая. Майкл поднёс пальцы к самому носу Эриксона, заставляя его вдохнуть этот резкий, смолистый аромат, от которого слегка кружилась голова.       — Этот запах вытравливает любую ложь, Мэлли, — прошептал он, и пыльца с его ладоней мазнула Эриксона по скулам. Золотая пыль легла густо, перекрывая кожу тяжёлым, почти металлическим сиянием. Пыльца сосны очень мелкая, жирная и имеет насыщенный золотисто-жёлтый цвет. Она ложится на кожу как профессиональный пигмент. В свете белой ночи это выглядело как магический грим. Любуясь, засранец очень воздушно и нежно провёл пальцем по губам мужчины, оставляя и на них тёплое золото сосен.       — Идём уже!       — Как скажешь, мой король, — прошептал Майкл, наклонившись к самому уху Эриксона. — Твоё желание — мой программный код!       Он помог Мэлу перебраться в плетёное кресло на террасе — бережно, но с какой-то собственнической нежностью, задерживая ладони на его плечах дольше необходимого. Ароматы стали в разы явственнее. Пыльца висела в воздухе золотистым туманом, подсвеченным незаходящим солнцем. Она оседала на тёмных волосах Мэла, на шёлке рубашки Майкла, превращая их обоих в часть этого призрачного, цветущего пейзажа.       Эриксон откинул голову, подставляя бледное лицо рассеянному свету. Лекарства всё еще туманили сознание, но спать больше не хотелось.       — Красиво… — выдохнул он, устраиваясь удобнее. Майкл опустился на пуфик возле кресла. В его глазах отражалось это неестественное «серебряное» небо.       — Ну улыбнись хоть немножко! Хоть один раз!       — Не могу. Лучше расскажи мне, что там на верфи? Ты справишься из дома?       — Пока да. Не думай, я не оставлю тебя одного в бабьем царстве! Вместе с Мэллисоном будем иметь законный перевес. Мы начали делать проект установки наших ячеек на паром. Скоро покажу тебе первые схемы: никаких гибридов, только наш твёрдый водород, «Erikson Hydrogen». Первый этап контракта закрыт, мы ещё не миллионеры, но скоро!       Взгляд Моргана стал яснее. Дурачества Майкла с пыльцой забавляли его, но не отвлекали от главной проблемы.       — Ты почитал, что пишут про этот грёбаный гипноз?       — Конечно почитал! Это не может длиться вечно, так что ты обязан всё-таки улыбнуться, — рыжий подлез под руку босса, пытаясь пощекотать его своими кудряшками.       — А сколько это может длиться? И какие будут последствия?       — Никто ничего определённого не пишет. До нескольких месяцев, — Мэл зажмурился, импульсивно прижимая к себе рыжего и запустив пальцы в густую пышную копну. — Мэлли! Не думай об этом. Просто живи. Просто радуйся, что ты дома, играй с Алексом. Ты сам не выздоровеешь, если будешь постоянно хандрить.       Прижавшись и чувствуя удары сердца, парень замер, сам незаметно для старшего улыбаясь за двоих. Как бы печально всё не обстояло, это было его время. Эти магические ночи, когда женщины спят, принадлежали только ему. И он теперь был самым близким. И единственным, кто знал: этого раненого дьявола не вылечат никакие таблетки. Только тепло, тактильность и участие. А он будет рядом, пока некоторые щёлкают ебалом. Он не упустит своего и одновременно посодействует процессу. Как? Да очень просто и без изысков! Он заставит Люси зверски, яростно, по-чёрному ревновать!       Майкл осторожно взял перебинтованную руку Мэла и прижался к ней щекой. Вкрадчиво вгляделся в его глаза. Раньше за нахальные шуточки он бы получил безмолвный нагоняй строгим взглядом. Но сейчас знал: Эриксон не будет сердиться. Он примет его потому что нуждается в этом. Он даже сам попросит побольше бывать с ним. Уже ведь интересовался насчёт работы, значит сам чувствует себя спокойней и уверенней в его присутствии.       — Ты помнишь, завтра шабаш ведьм! Устроим маленький пикник?       — Засранец, не до пикников.       — А я не про выпивку и сосиски. Хочешь, просто повеселимся. Ты отвлечёшься, начнёшь улыбаться. Я всё беру на себя! Это будут безобидные маленькие шалости.       — Ну, если тебе хочется...       — Замётано! Завтра в это же время! Я вас приглашаю, мой король!       — В два часа ночи?       — Прекрасное решение! И кто сейчас знает, день на дворе или ночь?       — Нам нельзя будет шуметь.       — А мы не будем! И не надо!       Морган покачал головой, наконец-то снисходительно улыбнувшись. Майк расцвёл в ответ, поцеловал Мэла в щёку и вновь прижался. Взглянув наверх, хитрюга заметил, как на втором этаже особняка шевельнулась занавесь.       «Ага! Мы ещё не начинали, а идея уже работает!»       Удобно пристроившись, Рон долго нашёптывал расслабленному, затихшему Мэлу обо всех делах на Norled, о всяких забавных казусах и ситуациях, случившихся со скептичными консерваторами во время испытаний ячеек. Конечно же, о поддержке и пожеланиях выздоравливать, он ведь теперь самый перспективный их партнёр. Голос рыжего звучал вкрадчиво, мурлыкающе. Слушая его, уткнувшись в мягкие кудряшки, Морган изредка спрашивал о чём-то, иногда улыбался, не выпускал из объятий, ощущая столь нужное живительное тепло. В шесть утра Шанти Рао прервала эту идиллию, заявив, что слишком уж прохладно для хозяина, и вообще марш отсюда спать. В пополнившемся семействе гостиная стала центром всех событий, и Эриксон сам выбрал для себя небольшую тёмную гостевую спаленку внизу, рядом с конурой хакера. Бывшую спальню Майкла наверху теперь отдали под будущую детскую, и оба заперлись за массивной дверью там, куда особо не проникал даже магический свет белых ночей. Окно выходило на скалу, небольшая полоска рядом — просто трава и можжевельники. Устроив свою Тёмную Звезду отдыхать, рыжий развалился в старом глубоком кресле и уснул. Но спал чутко, готовый в каждый миг метнуться к возлюбленному. И вовремя! Уже в восемь к «Драконьему гнезду» подъехала машина — целый микроавтобус, забитый детскими вещами: доставили перенаправленный заказ. Кроватки, игрушки, одежда, целых три коляски на разную погоду на весь день заняли и безмерно обрадовали Drottning. Началось обустройство детской. А двум полуночникам никто не мешал пребывать в царстве Морфея.       После обеда а-ля завтрака рыжий куда-то смылся. Взял такси и уехал, жеманно помахав ручкой и сообщив, что надолго не задержится. Морган любовался на сынишку, спящего в люльке рядом с его диваном, изредка встречался взглядом с женой. Люси сторонилась его, пока что ничего не изменилось. Не подходила близко, не интересовалась его здоровьем. Правда, стала более раскованной, интуитивно признав родное гнездо. Приятных дел у неё было невпроворот, и этот мрачный человек рядом совершенно не мешал ими заниматься. В голове утверждалась мысль, что можно же жить и сыном, у неё уже есть главное — оплот любви, пусть и утраченной. Сцена на ночной террасе иногда всплывала перед глазами, но женщина убеждала себя: ей нет дела до этих двоих. Хотят полуночничать и обниматься — да за ради! Пока этот Морган не может без помощи даже сесть, он никакая для неё не опасность.       Мэл наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки, стараясь не спугнуть её внезапную лёгкость и летящее настроение. Люси порхала между коробками, и в каждом её движении было столько естественного, первозданного света, что у него перехватывало дыхание. Он был готов отдать всё, лишь бы она всегда сияла и радовалась. И дарила ему хоть чуть, хоть немного тепла. Но супруга, кажется, видела в нём лишь неподвижный предмет на диване в гостиной. Острая, как скальпель, боль усиливалась с каждым часом. Люси узнала стены, вид из окна, этот уют, что они создавали вместе. Но сам он оказался теперь лишней вещью в этом интерьере. Во взглядах её не было ненависти. Было нечто худшее — вежливая, отстранённая опаска, как перед крупным, но привязанным зверем.       Рыжий явился перед ужином, распахнул дверь и влетел в гостиную словно порыв шального ветра. На нём была надета вызывающая шёлковая блузка, расстёгнутая сверх приличия чтобы не скрывала бусы, узкие как спички коричневые кожаные штаны и на вид всё же женские туфли. Перепрыгнув через коробки, он опустился на ковёр рядом с Морганом, на пол из рук упал ворох цветастых пакетов с брендами известных фирм. В нос ударило ярким дорогим парфюмом, рыжие кудряшки блестели и были тщательно уложены в аккуратные локоны.       — Придурок, там везде отмечают шабаш? — Мэл смотрел, с недоумением различая на веках парня искрящиеся золотые тени — не пыльцу, а именно женскую косметику со стрелочками, подводкой, мазочками румян. — Даёшь, твою мать!       В ответ сияющий улыбкой парень прильнул к нему, нырнул в волосы и очень нежно обхватил губами мочку уха. Люси вздрогнула, положила на кресло распашонку и исчезла за дверью кухни.       — Прекрати, мудак, ты всё испортишь!       — Замолчи и подыгрывай! Я сейчас веду с ней партию в блэкджек просто адски краплёной колодой! И я только начал. Насрать на гипноз, она втрескается в тебя по новой как миленькая! Просто не будь идиотом. И сними белые перчатки, в них не ведут настоящий штурм!       Рыжий вытряхнул из самого большого пакета тяжёлый тёмный свёрток и развернул перед Эриксоном роскошный длинный халат, напоминающий больше мантию тёмного лорда. Плотный атлас цвета глубокого антрацита, почти чёрный, но с холодным стальным отливом напоминал небо в грозовую ночь. Серебристая вышивка на полах и рукавах неимоверно украшала дорогую вещь, в какой не стыдно и спуститься к гостям, одетым в смокинги.       — Давай, садись. Сейчас мы разберёмся с твоим образом... Осторожнее... — Рон действовал как умелая сиделка, его манипуляции почти не причиняли боли. Женственный образ так забавлял, что и вовсе стало не до печальных переживаний. Завязав на поясе Мэла широкий расшитый узором пояс, он полюбовался со стороны, подал одобряющий знак рукой. — Тебе чертовски идёт власть!       Парень в припрыжку приволок из комнаты часы Daytona Rainbow, демонстративно надел их на правую руку партнёра. Сапфиры вспыхнули, радуга заиграла на потолке, поймав свет бра и возвращая Эриксону лоск и символ аристократичности.       — Уже лучше! Многие носят на правой руке, ничего! Правил нет. А теперь последний штрих... — руки, украшенные новыми колечками, полезли рыться в пакетах. Извлекли увесистый тяжёлый куб из матового стекла, который, казалось, сам излучал мороз.       — «Arctic Frost», твой любимый. Эфирная эссенция фьорда, который не прощает ошибок, — Майкл нажал на распылитель, и мелкая водяная пыль осела на воротник нового атласного одеяния. Воздух в гостиной мгновенно изменился. Сладковатый, пудровый запах детских вещей испарился, безжалостно разрезанный ароматом ледяной воды, соли и горького можжевельника. Парфюм звучал как личная метка «Нагльфара», летящего по волнам, и абсолютного, одинокого величия. Мэл глубоко вздохнул, посмотрел на свою руку в чёрном атласе, на сверкающую «Радугу» на запястье. Беспомощность никуда не делась, но в союз к ней пришла яростная, холодная воля. Теперь на диване сидел не измученный ранами человек, а герцог в проклятом замке, опасный и величественный в своем мрачном блеске.       — Ну вот, — Майкл улыбнулся, и его золотые тени хищно блеснули. — Теперь ты похож на того, кто может купить этот мир и продать его обратно с хорошей наценкой!       Оба синхронно посмотрели на Люсию, стоящую в дверном проёме и наблюдающую за церемонией.       — Вы собрались на маскарад?       — На шабаш! Составите нам компанию?       — Благодарю. Предпочту поужинать и лечь спать.       Ужин прошёл в натянутой обстановке. Мэл во главе стола проницательно смотрел то на жену, то на разряженного рыжего. Они выглядели как две крайности: чистота молодой матери и коварство опасной светской львицы. Майкл с аппетитом уплетал жареную рыбу, отхлёбывал безалкогольное Vintense Prestige, которое сам и приволок. Люсия не дотронулась до своего бокала, ела очень мало, постоянно осязая моральный напор «соперницы». В один момент, не выдержав хищного блеска зелёных глаз, взглянула на Моргана. Неожиданно оказалось, что он тоже смотрит на неё. Без коварства, без пафоса, но с нескрываемым надрывом и болью. Люси отвернулась. Ощутила мурашки по коже, вытерла руки салфеткой и, кивнув, вышла из-за стола.       — Ну видишь?       — Всё я вижу.       — А ты посмотри чуть иначе! Она уже ревнует!       — Она считает нас придурками. И может просто сбежать, решив, что мы оба психи.       — Ну-ну... Во-первых, она привязана сыном. А во-вторых, она принцесса, Мэлли. А принцессы не убегают от драконов, они пытаются их приручить. Или отбить у других драконов. Кстати, ты не против, если я теперь поживу в таком имидже? — Эриксон усмехнулся. — Я для тебя же, поверь!       — Рон! Ты больше не мой сотрудник и не обязан ни о чём меня спрашивать. Мы партнёры, и я всем тебе обязан. Живи как угодно. Это, вроде как, сейчас модно?       — Не путай моду со свободой самовыражения!       — Только не ходи в таком виде на Norled! — Майкл засмеялся так, что подавился вином. Капли напитка даже выплеснулись на скатерть. — Эриксон, я догадаюсь. Кстати, ну и дрянь! Это блядство продавать грушевый компот по цене крыла самолёта! Я бы отдал их под суд. Но скоро ночь! И для неё припасено винцо получше. В два часа, мой тёмный ангел! Помнишь?       — Помню.       — Славно. Значит ровно в два часа!

***

      На террасе воздух был пронзительно свежим, пахнущим солью и хвоей. Между двух установленных кресел дымился кальян, на столике стояло блюдо с любимым Эриксоном лососем — нарезанным так тонко, что розовые ломтики казались прозрачными. Сверху были воткнуты несколько канапе — тоже с красной рыбой. По периметру расположились тарталетки с красной икрой.       — Всё, как ты любишь, никакой диетической дряни, — хитрюга ловко нырнул рукой за кресло и выхватил бутылку вина — тёмную с лаконичной этикеткой. — Pinot Noir, классика изысканности. Пришлось постараться, чтобы подобрать красное к лососю! Говорят, это вино «с разбитым сердцем», капризное, сложное и требующее понимания — прямо как ты сам.       В бокалы хлынула прозрачная рубиновая жидкость.       — Оно холодное, как эта скала, и тонкое, как лезвие, на котором мы сейчас танцуем. Но после того грушевого пойла нам просто необходимо прочистить рецепторы. Держи, наш конунг! Выпьем за белые ночи! — Эриксон принял бокал, вдохнул аромат мокрого камня и диких ягод. Сделал глоток, чувствуя, как терпкий холод приятно вяжет язык. — Ты отдыхай пока, а я скоро вернусь. Мне нужно переодеться.       Если кто-то подумал, что рыжему надоело паясничать, и он отправился умыться и одеться по-человечески, то очень сильно ошибся. Через четверть часа перед Мэлом возникла настоящая восточная красотка — в шёлковом одеянии изумрудного цвета, состоящем из туники и шаровар. На ногах были расшитые узорами бабуши, а рыжие локоны прикрывала полупрозрачная вуаль. Золото теней засияло пуще прежнего, а угольная подводка превратила его лицо в маску древнего искусителя.       — Рыжий, ты точно ёбнулся, процедил Морган, отставляя бокал и зажимая сломанную ключицу не в силах сдержать смешки.       — У нас же шабаш! Значит будут сказки Шахерезады, а ещё устроим гадание. Что ты имеешь против стиля «Тысячи и одной ночи»?       — Ничего, придурок ты редкостный! Знаешь же, что мне смеяться больно!       — Смех продлевает жизнь! Так вот, — «Шахерезада» расстелила коврик напротив своего господина, скрестила ножки в зелёных шароварчиках. Показались тонкие щиколотки. Голос рыжего был похож на патоку, смешанную с дурманом. — В одном далёком королевстве жил Тёмный Лорд, который так любил свою принцессу, что построил замок из чёрного льда, чтобы спрятать в нем свою жемчужину.       В пик солнцестояния небо над фьордом превратилось в сияющий перламутр, в котором растворились все тени, кроме двух на террасе «Драконьего гнезда». Мэл сидел в своём кресле, окутанный тяжёлым антрацитовым атласом. Холодный «Arctic Frost» смешивался с горьким дымом кальяна. Он слушал с горечью и опаской, и не мог не отдать должного стараниям рыжего.       — Но жемчужина уснула. Ей приснилось, что она — простая трава под ногами пастуха. И теперь лорду нужно было решить: оставить её в этом сне или сжечь всё королевство, чтобы она открыла глаза от пламени пожара. Было жаль прекрасный замок, но и жить без её любви тёмный рыцарь не мог! Поэтому доверился оракулу. Он пришёл на берег ночью, и та ночь не стала тёмной. Сияние любви в его сердце освещало всё так, будто солнце вовсе не заходило.       Восточная красотка на миг замолчала. Её повелитель смотрел на неё сверху вниз, его правая рука поднесла ко рту трубку, выпустив ароматный дым.       — И что же сказал лорду оракул в твоей сказке, Шахерезада?       — Оракулы не говорят просто так! Он взглянул в глубокое серебряное блюдо, наполненное ледяной водой из волшебного источника. Бросил туда горсть сухих лепестков, и в один миг лепестки ожили, а над блюдом распространился аромат свежих роз. От воды пошёл туман, и в нём возникло видение...       Шахерезада смотрела на повелителя с покорностью и любовью, но замечала краем глаза, как трепещется занавеска в окне за терраской выше. Спрятавшуюся там женщину было не видно, но сказочницы умеют тонко чувствовать.       — Ты специально тянешь? Продолжай уже!       — Слушаюсь, мой господин! В дымных клубах того видения и оракул, и сам тёмный лорд увидели... Снег! Мириады холодных пушинок, летящих по небу. Укрывающих землю покровом, искрящимся под луной. А рядом, во дворце искусств, играла музыка — торжественная и величественная. Проникающая в души сквозь холод на улице. И аккорды этой оперы сломали створки панциря. Он раскрылся, являя жемчужину миру. И её влюблённому лорду. Не нужно больше было сжигать замок, лишь согреть чёрный лёд теплом своего счастья. И укрыться в этом счастье навсегда от злых колдунов, завистников и негодяев. Вот такая сказка! Понравилось?       — Вставай уже с пола, прохладно, — Морган потянул рыжего за руку, усадил на подлокотник своего кресла. — Конечно, понравилось. Значит, говоришь, снег?       — Они так увидели. Я предпочёл бы обустроить дело быстрее, — дурацкая вуаль отвалилась, и кудрявая башка нежно коснулась головы Мэла.       — Значит будем ждать снега. Это ведь пророчество? — Рон ехидно заулыбался, поглаживая мягкую щетинку на щеке старшего.       — Я устал пороть эту околесицу. Давай ещё по бокалу вина?

***

      Шанти с малышом ещё не вернулись с прогулки, когда Люсия около полудня спустилась в гостиную. Женщина налила стакан воды, выглянула в окно. На террасе всё ещё стояли кресла и потухший кальян, ночное действо не давало покоя. Позади тихонько щёлкнула дверная ручка. Обернувшись, Люси увидела Майкла — в его бабушах, подпоясанной тунике, но без шаровар и с размазанной косметикой. На руку нацеплена была «Радуга» — откровенно не подходящая по размеру и спустившаяся на саму кисть. Рыжий покрутился у зеркала, жеманно переступил пританцовывая.       — Блядь, у меня ноги, как у фотомодели! — вскинув голову, он кивнул, здороваясь. — Не находишь?       — Это отвратительно!       — Нет ничего отвратительного, принцесса! Есть непознанное и непонятое.       — Зачем ты делаешь это всё?       — Для семьи. Я взял на себя ответственность за его выздоровление, Люси, — Майкл сделал шаг к зеркалу, закинул голову, разглядывая себя получше и потирая красное пятнышко на шее. — За досуг, за настроение. А ты можешь и дальше тусоваться в сторонке с таким лицом, будто у нас тут ритуальное бюро и поминки.       — Я занимаюсь ребёнком!       — И болт кладёшь на мужа. Кстати, мы тут ночью обсудили наш новый транспорт. Раз Тайкана больше нет, а я вожу как одарённое мудло, Мэл был категоричен. Сказал, что купит женскую машинку представительского класса. Как ты думаешь, тебе или мне? — он картинно вздохнул, поднося «Дайтону» к самым глазам. — Представляешь? Он так и сказал: «Бери дамскую, Майкл, всё равно всем будет страшно!» Ты вот какую хочешь? Я — Fiat La Prima.       Майкл обернулся к Люсии, и на его губах заиграла та самая торжествующая улыбка.       — Так что скоро я буду парковать свой «дамский сити-кар» у офиса Norled. А ты подумай, может тоже выгадаешь чего-нибудь?       — Майкл, прекрати весь этот маскарад! У меня маленький ребёнок. Уж если я здесь хозяйка и его жена...       — О, уже жена? Отформатированная дискетка зашебуршала битыми кластерами?       — Тем не менее, прекрати! Я настаиваю!       — Чего ж не скажешь ему сама? Ты же не боишься его, — Майкл кивнул в сторону двери наглухо закрытой спальни. — Ты боишься меня. Но знаешь, Люси, чего ты боишься больше всего? Того, что я сделаю его счастливым раньше, чем ты вспомнишь, как делала это сама.       Люсия замерла, сжимая стакан так, что вода в нём заходила волнами.       — О чем ты говоришь?       — Знаешь, я заключу с тобой пари, — Майкл подошёл ближе, почесал кончик носа. Rolex Daytona Rainbow пустил радужный блик по лицу женщины. — Кто из нас первый поцелует его по-настоящему. Не в щёчку, не из жалости. Поцелуй, от которого коленки задрожат, голова закружится вертолётом! А его сердце снова начнёт качать кровь, а не этот ледяной «Arctic Frost»!       Люсия вспыхнула.       — Это возмутительно! Ты... просто ненормальный!       — Я? Быть может. Но ты проиграешь, детка! Ты с треском проиграешь и разрыдаешься. А сейчас мне нужно в ванную. Через час у меня укладка, маникюр... Не записать тебя на завтра? Нет? Как хочешь! До вечера!