От грозы до сизого дыма

Когда Михаил сдавленно выдохнул о кончине Ленина, Союз думал, что это глупая шутка. Даже не так. Союзу хотелось думать, что это глупая шутка. Очень хотелось. Но Михаил был слишком ответственным, а новость — слишком серьёзной. И когда по всему залу послышались тяжёлые вздохи советов, Каменев начал трястись в беззвучном плаче, уткнувшись в сложенные руки, Троцкий бросил отчаянный взгляд куда-то в пустоту, а Сталин резко выдохнул, тогда СССР понял, что всё действительно так. Что Мирка действительно умер там, в Горках. Его товарищ и… хах… Можно сказать, отец. Мёртв. Осознание перевернуло рассудок, растерзало мысли, как волк неосторожную добычу, проткнуло ощущения сотней раскалённых игл, выталкивая их наружу жгучими слезами и немым криком. Союз не помнил, как вылетел с заседания, громогласно хлопнув дверью. Союз не помнил, как ввалился в свой кабинет, трясущимися руками запираясь и скатываясь по стене, держась ледяными пальцами за горло и сдерживая истошный вой. Мёртв. А сердце гремело где-то в груди, отдавалось эхом в затылке и неравномерным, но оглушающим, стуком крови в ушах. СССР в оглушающей тишине кабинета тихо, почти неслышно всхлипывал, пока руки безостановочно тряслись, цеплялись за пол, за упавшую шинель, сжимали ткань так, что та жалобно трещала. Мирка. Табачный тёплый взор перед глазами возникал, стоило только веки сомкнуть. Звонкий голос, заразный смех и по-отцовски ласковое «Союз» — всё в ушах переливалось шумным горьким ручьём, топило лёгкие, не давая спасительному глотку воздуха проникнуть. Мёртв. Сердце рвалось на части, напуганной птицей трепыхалось в груди, грозясь раскрошить рёбра в прах. — Сашка, кто ж так табак-то курит? Ты же закашляешься, — улыбнулся Ульянов, выхватывая у Александра трубку. — Всему тебя человеческому учить надо. Отец-то тебя только аристократичным прибаутками и пичкает. — Зато могу тебе французские сопливые романы почитать, — хохотнул Романов, жмурясь от мороза, что ловко щипал его за нос. — Ну или вальс сплясать. Тарай-марай-парай, — и нарочито неуклюже поскакал по сугробам. — Сашка, — засмеялся Владимир, хватаясь за живот, а после заливаясь хохотом. — Саш-ш… Ахаха! Сашка, ой, умора! — Ах, сударь, как Вы смеете смеяться в сей наисерьёзнейший момент! — фальцетом возмутился наследник, упираясь руками в бока, а после хватая друга за руку и принявшись кружиться с ним. — Извольте-с станцевать! — Убьёшь старика! — задыхаясь от смеха, хрипел Ульянов. Советов затрясло, забросало от воспоминания к воспоминанию, как одинокую лодку в штормовом море, колючие тиски сжали голову. Мёртв. На похоронах Союз едва воспринимал происходящее, утопая в своём горе и горе своего народа, который охватила настоящая буря эмоций, разом обрушившихся на него. Он помнил только, как несли гроб в Мавзолей, как каждый из большевиков подходил сказать слова напоследок, как раздавались надрывные кличи людей, будто раненых волков. Наступивший траур сковал СССР тяжёлыми цепями. На протяжении последующих дней тоска давила в груди, сжимала лёгкие и сводила с ума.

***

Хмурое небо февраля нависало угрюмой тучей над городом, грозясь обрушиться всей своей массой. Величественные стены и башни Кремля высились на его фоне молчаливыми громадами. Ветер, будто издеваясь, после нескольких минут затишья неожиданно налетал на прохожих. Америка долго возмущался решением Великобритании провести февральский саммит в Москве, потому что прекрасно осознавал, как их встретит русская погода. Не раз он сталкивался с этим сам, когда приезжал к Российской Империи. Ладно, в Петербурге всё же было холоднее, чем в Москве. Но больше, чем русская погода, США волновали сами русские. Только приехав в Москву, он почти физически ощутил горечь и тоску, что расплылись ледяным туманом по лёгким и легли на голову тяжёлым венцом боли. Такое подавленное состояние страны было знакомым ему на своём опыте, но столь сильный выплеск обычно холодной и неэмоциональной державы обескуражил. Но оно и понятно, всё-таки умер тот, кто фактически и создал СССР своими целеустремлённостью, хитростью и надеждой. Соединённые Штаты сам прекрасно знал каково это, когда первый правитель умирает, да и Российская Империя рассказывал о невыносимом чувстве утраты и горечи, что следовали за ним по пятам, когда скончался Пётр Великий. Американец тряхнул головой, ускорив шаг и оказавшись внутри. Ему не терпелось узнать, как же это всё переносит сам СССР. От американца не укрылся появившийся Мавзолей, охраняемый, как зеница ока. Он шёл к нужному кабинету, цепляясь за сосредоточенные и хмурые лица людей и изредка посматривая на наручные часы, которые насмешливо сообщали, что до собрания ещё два часа. Вот почему он всегда приходит так рано? Недовольно рыкнув, США резко открыл дверь, оказываясь в просторном зале с огромным круглым столом и двумя фигурами. Штаты лишь успел уловить конец фразы смутно знакомого голоса: — …повод вызывать меня в Москву. И столкнулся с удивлёнными грозовыми глазами повернувшегося Советского Союза. Коммунист, справившись с эмоциями, приветливо улыбнулся: — Добрый день. Вы, как всегда, рано. — Да, я заметил, — криво усмехнулся Америка, но, поймав внимательный насмешливый серебристый взгляд, широко улыбнулся. — Ба! Знакомые всё лица! — Здравствуй, США, — кивнул город. — И тебе привет, Петроград. — Ать! — поморщился он, тем временем кинув на СССР недовольный взгляд. — Тут ты прогадал. — Ладно тебе ворчать. Хорошее название, — буркнул тот, отходя к шкафу и кладя туда документы. — Прогадал? — переспросил капиталист, нахмурившись. — Не Петроград я больше, — развёл руками собеседник. — Снова Санкт-Петербург? — Ленинград, — ответил СССР через плечо. Город недовольно цокнул языком. — Ленинград, — тихим эхом повторил Америка, пробуя новое имя на вкус. Не подходило оно Петрограду, совсем не подходило, и звучало так странно. Вроде складно, но как-то… Просто. Да, определённо. Слишком просто и невзрачно для такого города. Даже «Петроград» не мог в полной мере охарактеризовать его. Только «Санкт-Петербург». — Не цокай, друг мой, — тем временем обратился Советы к Ленинграду. — В честь великого человека назван. Град на Неве лишь язвительно фыркнул, а потом, всучив коммунисту стопку бумаг, отсалютовал и скрылся за дверью. Странно, разве он не должен быть сейчас у себя в городе? Всё-таки идёт перестройка и тому подобное. — Почему Ленинград здесь? — решился спросить Америка, наблюдая за поправляющим что-то в документах русским. — Сейчас у нас много дел, а Ленинград всегда делает поставленные задачи быстро и качественно, так что пришлось просить его о помощи, — отозвался СССР. — Вы с ним, оказывается, в хороших отношениях. — Ну, я часто бывал на балах у Российской Империи. Меня приглашали прямо в Петербург, который, как столица, был обязан присутствовать на таких мероприятиях. — Он любил балы и прочие светские прелести да и сейчас, думаю, не прочь сходить на подобные мероприятия, — Советский Союз вдруг осёкся, ненадолго замолчав, а потом снова заговорил, кладя очередные документы на полку. — Как Вы сами поживаете? — Дела идут в гору, страна процветает, — лениво протянул Соединённые Штаты, с прищуром глядя в окно. — А что насчёт Вас? СССР бросил на него многозначительный взор, и США почувствовал возрастающую неловкость. Сейчас у русского явно было несколько смутное и непростое время, но сам он в этом не признался бы даже под пытками. Америка поспешил сменить тему, и разговор пошёл легче и лучше. Пару раз капиталисту удавалось поймать взгляд собеседника и застывать в крепкой, пусть и не угрожающей, но ледяной стене, через которую виднелись трещины чего-то тяжёлого. Беседа медленно и плавно сошла на «нет», когда стали подходить другие страны. США усмехался, глядя на их недовольные такой погодой лица, тут же скрывающиеся под маской вежливости. Бросив взор на настенные часы и убедившись, что стрелки показывают половину второго, СССР поднялся и, пару раз похлопав в ладоши для привлечения внимания, и неспешно начал: — Добрый день! Надеюсь, по дороге у вас не возникло проблем. Рад видеть всех присутствующих и объявляю о начале саммита. Не сводя с него глаз на протяжении всего собрания, Америка пытался уловить любую деталь, что указывала бы на состояние русского. Чуть опущенные плечи, затуманенный взгляд. США склонил голову набок, встрепенувшись, когда предмет осмотра вдруг поднялся после последнего выступления и с облегчением объявил об окончании собрания. Удивительно, но сегодня оно прошло очень быстро. Заговорщески зашуршали документы, со скрипом отодвинулись стулья, но Соединённые Штаты уходить не спешил. Любопытство разрывало на части, гасило здравый рассудок, утверждающий, что в душу к человеку вообще-то лезть не стоит, разжигало настоящий азарт. — США, — американец вздрогнул от неожиданности, когда Советы осторожно окликнул его. — Да? — он поднялся, складывая папку документов в портфель. — Вы говорили, что не прочь встретиться ещё раз, — негромко проговорил коммунист. — Вы не передумали? — Я не отказываюсь от своих слов, — промурлыкал Америка в предвкушении. — Тогда как насчёт встречи через два часа у входа и похода в кафе? — Я только за. Капиталист с улыбкой кивнул собеседнику и непринуждённой походкой покинул кабинет. Рыба на крючок поймана. Америка обязательно докопается до мыслей русского, утолит любопытство. Два часа прошли даже слишком незаметно, и США уже спускался вниз, кутаясь в тёплый шарф. Он всегда ходил очень тихо, почти бесшумно, поэтому не был удивлён, когда СССР не заметил его присутствия, обеспокоенно глядя куда-то сквозь пространство и едва слышно постукивая носком ботинка. Глаза его были потухшими, даже несколько выцветшими. — СССР, — коммунист вздрогнул, поспешно натягивая вежливую улыбку, закрывая печаль во взоре холодом и оборачиваясь. — Надеюсь, Вы недолго ждали меня. — Вовсе нет. Пройдёмте? — С радостью. Они неспешно зашагали по заснеженным улицам, встречая хмурых прохожих, спешащих по своим неизвестным делам. Штатам, к слову, было непривычно видеть русского вот так на одном уровне с собой, он-то привык к высокому росту Российской Империи. Ну, оно и лучше даже. Так гораздо удобнее. После очередного прохожего, бросившего полный скорби взгляд в ту сторону за их спинами, где по предположению Америки был Мавзолей, американец вдруг спросил: — Люди скорбят? Советский Союз молча посмотрел на него, в глубине вежливости виднелось горькое недовольство. А после минутной паузы, за которую, по секрету, США уже едва ли не начал жалеть о том, что вообще спросил это, коммунист медленно проговорил: — Опять пытаетесь?.. — Нет, — резко перебил его капиталист, мотнув головой. — Просто, должно быть, Ленин действительно был великим человеком, раз Ваш народ так любит и оплакивает его. — Они плачут не только поэтому, — вздохнул русский, но тут же осекся, поджав бледные губы. Минутку. Что значит «не только поэтому»? США мысленно зашипел, желая вытащить из него информацию клещами, но в реальности же сдержался, думая, как же разговорить и открыть упрямого коммуниста. Есть же некоторые вещи, которые ему, как стране, не рассказывали, верно? Например… — Когда первый правитель умирает, это всегда больно. Больнее из всех остальных, — осторожно начал Америка, внимательно наблюдая за реакцией собеседника. — Да? — слегка удивился он, а потом пробормотал. — Хотя логично, они же являются своеобразными создателями. — Именно, — кивнул американец. — Поэтому самое страшное Вы, считайте, пережили. — Скажете тоже, — грустно усмехнулся СССР, взглянув вдаль. — Впереди ещё столько работы, да и кто знает, что будет дальше, — а потом вдруг нахмурился. — Есть у меня подозрение, что с такими условиями проигрыша, которые поставили Великобритания с Францией, немцы захотят взять реванш. — Вряд ли они посмеют. — Думаете? — Уверен.