Амос

Сделать несколько глубоких вдох-выдохов было не так сложно, как заставить себя мыслить трезво. Поэтому Эдди не особо вникал в возню, которая творилась вокруг него, а просто словно... наблюдал со стороны. Вот он блюёт в ведро с поп-корном, тем самым уничтожая последнюю возможность того, что его захочет есть хоть кто-нибудь. Вот он несётся по кинотеатру, взывая ко всем силам добежать до улицы; моля о том, чтобы глоток свежего воздуха внёс хоть немного рациональности и понимания, ведь сам он не понимал, почему грёбаный недо-фильм ужасов так на него влияет. Вот он блюёт на лужайку — вернее, на то, что от неё осталось —, и вот у него начинается приступ астмы — да такой, каковых не было уже очень долго, но которые начинали проявляться с пугающе частой периодичностью. Вот он цепляется за Ричи и вот он слышит тихие девичьи всхлипы, прерываемые голосом Бена. — Это фильм. Она так... из-за фильма. Давайте домой? — тихо, но до чего же успокаивающе звучал голос Хэнскома. Даже Эдди, — который слышал его словно сквозь толщу воды и был уверен, что упустил часть разговора —, и тот хотел целиком и полностью доверится другу. Не говоря уже о бедной Бев, которая, почему-то, рыдала. Он слышал, как Ричи спрашивал о его самочувствии. Эдди кивал; говорил, что всё в норме. Что ему просто нужно отдышаться, прийти в себя. Это всего-лишь психосоматика, это всего-лишь отравление. И это всего-лишь мать, которая довела тебя до такого состояния, да, Эддичка? Сжимать кулаки совсем не было сил — как и притворятся, что всё хорошо — но Эдди не мог позволить себе выливать на них желчь, что так просилась на волю. Нельзя, под запретом. Только не Они, Они не заслуживали такого. Не заслужили этой невыносимой горечи во рту, не заслужили выслушивать о мерзости, что происходила у него дома, в его побитой страждущей душе. Желчи, которую он не мог вылить на мать, никак не позволялось добраться до них. Оставалось только одно — давится ею и надеяться, что он внезапно не блюванёт на кого-нибудь. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Ровно столько нужно, чтобы запихнуть всё самое отвратительное подальше, за воображаемую закрытую дверь в воображаемом необитаемом доме. И ровно столько понадобилось, чтобы реальность, наконец-то, добралась до мозга Эдди. Ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в чувство. Ещё одна минута убедила его в том, что остальные Неудачники выглядят едва ли немного лучше него самого. И ещё минута на осознание того факта, что в кинотеатре у Беверли случилась истерика. И теперь уже казалось, что не у него одного есть потайной дом с потайной дверью. Той ночью никому из Неудачников так и не свезло увидеть что-то светлое в своих снах, хотя удивительно ли это? Ведь если не мерзкая кинокартина, так реакция как минимум двоих из семёрки повергла друзей в состояние лёгкого шока. И кто знает? Может, у фильма своя, специфическая аура. Ведь доселе никто ничего хорошего о нём не слышал и никто радостных эмоций при просмотре не испытывал. Возможно, каннибализм и насилие — даже на экране — побуждают в каждом желание проблеваться и хорошенько поплакать в душе, поджав коленки. Эти и ещё с парочку предположений, так яростно выплёвываемые тем или иным членом Клуба, Эдди горячо поддержал. Да так мастерски сыграл: без сучка, без задоринки. Даже сам себе поверил, но всего на миг. Знал ведь, что послужило такой его реакции. И окончательно в этом убедился, когда его вывернуло на излюбленный материнский коврик при одном лишь виде деревянного креста. — Да ёб твою... Б-блять, — запнулся Эдди и вытер рукавом со рта тянущуюся к полу слюну, смешанную с блевотой. Оставалось только гадать, что с ним сделает мать, узнай она об этом. Точнее, как только узнает. Конечно, Соня Каспбрак не была одной из тех монстров, которые ставили какие-то тряпки выше собственного сына; а уж тем более, когда дело касалось его здоровья. Но, в последнее время Эдди всё чаще казалось, что он проигрывает у Бога. А Бога — нелюбовь к нему и непослушание — как наказание и как первопричину всех Эддиных болезней и бед, Соня любила вспоминать больше всего на Свете. Оттого и боялся. Уже не знал, чего ожидать от, казалось, самого родного человека. Теперь уже почти никогда не знал, на кого из них двоих падёт выбор, кого она выберет, чему решит подчиниться: вере или любви. Ужасало и то, что теперь это могло быть одним и тем же. И Эдди чувствовал, что с каждым днём чаша его весов пустеет. Подтверждением его основанной на физической управе и якобы пророчествах — якобы от имени Господа — теории, стала россыпь свежих синяков, что заняла своё место на значительной части правого плеча парня. И дело, конечно же, было вовсе не в испорченном коврике. — Эддичка, тебе уже лучше? — взволнованно произнесла Соня Каспбрак, едва увидев своего сына на пороге кухни. — Да, мама. Я в порядке. Врал, но как же хорошо ему это удавалось! Ведь и вправду утром выглядел так, словно отравился. И даже сложно было признать, что в кои-то веки чрезмерная суетливость матери показалась ему настоящим бальзамом на душу. Сейчас же ничего, помимо вялого вида после обеденного сна, не выдавало былой усталости. И хорошо, если бы это и вправду было так, ведь иначе... — Присядь, дорогой, я заварю тебе чай. И снова этот тон. В буквальном смысле обезоруживающий, сбивающий с толку, но будто подстрекающий держать ухо в остро. И если потребуется — бежать, что есть сил. Чрезмерно спокойный, чрезмерно намеренно-успокаивающий. Чрезмерно "присядь", дефицитно "дорогой". — Как там дела у твоих друзей, Эдди? — отвлечённо, будто между прочим спросила мать. Но Эдди знал, о, ещё как, что этот разговор не сулит ничего хорошего. Потому что она никогда не спрашивала о его друзьях. Немного тогда, как был ещё ребёнком. Не сейчас, когда совсем двинулась с катушек со своей набожностью. — Всё хорошо. Все живы, здоровы, — так же якобы отвлечённо ответил Эдди. Хотел было добавить что-то о том, что каждый уже думает о будущем и присматривает себе колледж, но вовремя прикусил язык. Теперь каждое неосторожное слово могло восприниматься иначе. — Правда? Это хорошо, — отстранённый голос матери говорил о том, что она, конечно же, его не слушала. И вообще, вопрос явно был задан для того, чтобы подвести разговор к на самом деле интересующей её теме. Эдди молча наблюдал, как мама так же молча наливала заварку в его любимую чашку, как доливала туда кипятка и с невозмутимым лицом поставила кружку на стол, прямо напротив её владельца. — Спасибо, — Эдди сделал попытку улыбнуться, но пустой взгляд матери, уставленный на собственного сына, растворил эту улыбку в кухонном полумраке. — Мам? — А что... Что эта девочка, как её, — пустой и холодный, как и взгляд, голос не пророчили ничего хорошего. — Беверли Марш, — на имени подруги губы Сони Каспбрак скривились в отвращении. — Она с вами постоянно гуляет? Ужас, охвативший разум шатена, был вполне предсказуемым. О, как он надеялся, что эта тема никогда не всплывёт в их доме! Знал ведь, какие слухи распукают о Бев в школе. И, что самое мерзкое, не только лишь сверстники. Оставалось лишь гадать, как быстро эти слухи дойдут до его матери. И как быстро она поверит этим старым болтливым сукам, которым и делать-то больше нечего, как приумножать приукрашенные многими сплетни. — Да, мама. Мы вместе учимся и она отличная подруга, — продолжал он уверенно, но чувствовал себя, как на минном поле. Помни, Эдди: всего один неверный шаг. — Но с другими девочками вы столько не общаетесь, — возразила мать и ведь попала в самое яблочко. Да только не в то, о котором думала сама. А в то, где Беверли — лучшая в Мире подруга и, несомненно, незаменимая часть Клуба Неудачников. — Общаемся почти столько же, сколько и с ней, — пожал плечами Эдди и был до невероятного убедителен в своей лжи. — В городе говорят другое, — стояла на своём мать и, слава Богу, не заметила, как сын закатил глаза. — Говорят, вы постоянно гуляете большой компанией. И она - единственная девочка. Ты знаешь, религия такого поведения не одобряет, Эдди. — Ты веришь всему, что тебе говорят, мама? — выпалил Эдди и осёкся, ведь явно сболтнул лишнего. Но терпение начинало трещать по швам, а мать, видимо, сочла эту фразу за очередную непокорность. — Вы чем-то занимались с ней, Эдди? Чем-то неправильным? Чем-то постыдным? — напор матери становился сильнее, а тон набирал нового — осуждающе-напуганного — окраса. — Только скажи, Эдди, и мы всё уладим. Замолим все твои грехи, очистим тебя от этого блуда и грязи. — Мы ничем таким не занимались, — вёл свою Эдди, смотря матери прямо в глаза. Словно боялся, что если отвести их хоть на секунду, за Соней Каспбрак — как за хищным зверем, ведущим свою охоту — не постоит. — "Христос-спаситель кроткий и нежный", Эдвард, — в злом отчаянии произнесла мать. — Обещаю, ты ещё поблагодаришь меня и Господа нашего за то, что Мы спасли твою душу. Одной процитированной строчки из Библии было достаточно для того, чтобы сердце Эдди пропустило удар. И какова вероятность того, что успеет сбежать? Ведь даже не заметил, как схватила со стола скалку и замахнулась. Сообразив, что первого удара не избежать, смог лишь обернутся и прикрыть голову прежде, чем скалка прошлась по его правому плечу с невероятной силой. Возможно, ею и впрямь руководил Господь? Ведь откуда тогда столько силы и гнева? Хотя, судя по искрящимся глазам, за неё был сам Дьявол. Скалка приложилась к плечу вжимающегося в стул парня несколько раз прежде, чем тот взвыл от боли и внезапно проявившейся ненависти. С глаз хлынули слёзы, а голос в голове приказал бежать. Но ноги, как обычно, не слушали. — "Наказывай сына своего, доколе есть надежда, и не возмущайся криком его", — пророчила Соня чужим голосом, далёким от родного материнского. И, Боже, Эдди показалось, что в этот раз она не собирается останавливаться. А это означало лишь то, что её придётся остановить. Не до конца соображая, что творит, Эдди ринулся вперёд и одним движением руки снёс со стола кружку, полную обжигающего чая. И, судя по воплю, пропитанным болью, сделал всё правильно. Не дожидаясь какой-то другой реакции и даже не оглядываясь, Эдди сорвался со стула и, подбирая на лету свои излюбленные кроссовки, выбежал босым на улицу, неистово хватая ртом холодный октябрьский воздух. Слёзы, обжигающие кожу подобно кислоте, безустанно катились по щекам; а внутренний тремор говорил о том, что происходит что-то совсем неправильное. Нежданно в голову стрельнула мысль, что вот это вот он — Эдди — впервые смог что-то предпринять. Впервые за всё это время сам остановил её. Хоть и стоял сейчас босой на мокрой от недавнего дождя подъездной аллее, в одних лишь шортах и домашней байке, с кроссовками в руках и тяжеленным камнем на сердце. Но впервые чувствовал что-то отдалённо напоминающее гордость за такой, казалось бы, трусливый побег. И впервые довёл Ричи до состояния кровожадной истерии. Потому что блядство! Сколько же можно! Неужели этот трусливый хорёк и дальше собирается терпеть все нападки?! Неужели он настолько Неудачник, что даже не может дать сдачи? Кулаки-то, в отличии от остальных частей тела, всегда оставались в сохранности и чесались, разве что, у самого Ричи. Ебаный альтруист с комплексом полной самоотдачи. Бьёт - так до конца, ведь так? Естественно, он так не считал. На собственном опыте знал, какого это — быть на особом счету у Бауэрса. И в глубине души так сострадал этому бедолаге, что и подавно. Но был зол на него, как никогда прежде. Все потому что снова нарвался! Снова позволил себя отхерачить, как самый последний Лузер... И Тозиеру уже начинало казаться, что он даже мог бы вписаться в их небольшую компанию. Но желание врезать этому мудиле — который, должно быть, даже не в курсе его душевной связи с брюнетом — росло с каждым днём. Но если бы он только знал... — Нет, правда, — практически шёпотом прорычал Ричи, рассматривая свежий синяк на своём плече. — Я найду и убью этот трусливый кусок говна. И ведь почти сорвался, когда ощущал всё новые и новые удары на своём плече. Мог перейти на крик, но сдержался, и слава Богу. Хорошо, что был в туалете, ведь посетители и персонал закусочной точно не смогли бы упустить явную перемену настроения на лице Ричи и то, как он хватался за руку. Сжав челюсть до невозможного плотно, практически ощутил, как на его лбу вздувается вена. Протяжно выдохнув, Тозиер промчал из туалета до выхода из закусочной, даже не удостоив и крупицей внимания поздоровавшегося с ним одноклассника. Схватил руль своего велосипеда так, словно тот и был виновником всех его бед. Обозлённый, с ненавистным Ричи чувством ненависти, он крутил педали и не знал, что ему с этим делать и как ему с этим быть. Как прекратить или, быть может... План созрел, не успел Тозиер его хорошенько обдумать. Резко дав по тормозам, парень перевернулся и со всей силы ударился коленом о бордюр, ободрав себе под джинсами кожу. Лишь тихо прошипел, пробираясь новой волной боли, но едва заметно ухмыльнулся мрачному осеннему небу. И в это же время, едва отдышавшейся от ещё совсем недавнего побега Каспбрак испуганно смотрел на кровоточащую коленку, отрицая происходящее и, видимо, совсем забыв, как дышать. Вдох-выдох, Эдди. Вдох-выдох.