Золотое сердце

Она сидела на мокрых мостках озера, опустив ноги в воду прямо так, в ботинках. Вода затекла в треснутую подошву, и ноги мгновенно замерзли. Но ее это по садомазохистски порадовало - физическое догнало эмоциональное и она чувствовала себя цельной, как клубень картофеля из магловского супермаркета - гладкий, чистый, скучный. Все Дамблдор. В школе она к нему относилась без пиетета - старик, считающий себя всезнающим. Ее героиней всегда была Макконагал - сухая, суровая и сто процентов надежная. Ей было жаль, что она не на Гриффиндоре иногда. Стебль, да, но Стебль никогда бы не смогла совладать с Тонкс, если бы ей захотелось натворить что-то по настоящему - и они обе это знали. А вот Макконагал смогла бы, тут Тонкс не сомневалась. Она даже думала, не стать ли анимагом тоже, но выяснилось, что у метаморфов к этому способностей нет. Но все таки Дамблдор олицетворял собой и Хогвартс, где она была совершенно на своем месте и где было так просто, и борьбу с Волдемортом, которого Тонкс, конечно, хотела бы победить. Даже не его лично. Беллу, злодейку с лицом ее матери. И когда стало понятно, что этой крепости, седовласого старика, полного тайн, больше нет, Тонкс почувствовала себя осиротевшей. Ей не нравилось быть слабой. Она была такой весь год, и новое отчаянье разозлило ее. Она даже не помнила, что наговорила. Только его выражение лица - когда ты хочешь аппатировать куда подальше и теплое плечо миссис Уизли, в которое она уткнулась, накричавшись. Миссис Уизли пахла Чарли, и ее это немного успокоило.       Она пряталась на этих мостках, и отчаянно желала, чтобы кто-то нашел ее, поговорил. Она не удивилась, а обрадовалась, когда Люпин сел рядом, касаясь плечом ее плеча. Он выглядел - нормально. Просто Римус Люпин, слегка потрепанный, но мягкий и рассеивающий вокруг спокойствие. Как будто час назад она не кричала на него перед всем Орденом и парочкой подростков.       Я пришел извинится, сказал он. Месяц назад она бы заплакала от радости и бросилась в его объятья. Она повернула голову к нему, рассмотреть его лицо - уставшее, сероватое лицо уже немолодого мужчины, который давным давно сдался и существовал скорее по привычке, наитию. И этого мужчину она любила, из-за него год не могла метаморфировать и радоваться. Как будто он заразил ее своим несчастьем. Она покачала головой.       Мне невыносимо видеть тебя такой и знать, что это я виноват, продолжил он. Не надо только меня жалеть, ощетинилась Тонкс, это оскорбительно. Он резко обнял ее и прижал к себе. Все они, прошептал он, думают, что я какой-то особенно благородный и разумный. Но не ты. Ты знаешь правду, Дора. Я трус и слабак. Она уткнулась носом в его шею. И это уже не исправить. Да, выдохнула она ему в кожу.       Он оттянул ее от себя, запустив руку в блеклые волосы, чтобы жадно, почти грубо, поцеловать, прикусить нижнюю губу, углубиться настолько, насколько она позволит, и она позволила всепоглощающее, безгранично. Она могла унывать, могла злиться, могла ненавидеть – это никуда не делось, только ждало, и одного поцелуя было достаточно, чтобы все вернулось к ней.       Ту ночь они провели в учительской спальне, которая была его три года назад. Все наверстаем, сказал Люпин, раздевая ее, укладывая на узкую кровать. Он поцеловал каждый миллиметр ее бледной кожи, и цвет вернулся, и она снова задышала, и это было так здорово, как будто не было ни года в разлуке, ни ее бесконечных слез, ни нападения Пожирателей, ни смерти Дамблдора, только их тела – вместе. Они не разговаривали, Тонкс знала, что он ему страшно заговорить, страшно вырваться за пределы их переплетения.       На похоронах она сделала волосы розовыми, чтоб откуда-то сверху Дамблдор мог разглядеть, что хоть у кого-то все хорошо, и Люпин держал ее за руку, очень крепко. Потом он долго говорил о чем-то с Макгонагал, а к Тонкс подошел Кингсли. Что теперь будет спросил у он у нее? Все тоже самое, только без Дамблдора. Будем прятаться, накладывать защитные чары. Погуляем на свадьбе Билла. Он улыбнулся. Мы, Авроры, прятаться не будем. Сказал Кингсли. Будет война. Что ты делал в первый раз? Он покачал головой. Когда-нибудь - может быть - я и расскажу, но точно не сейчас. Гарри вернется к маглам? Ненадолго. Нам нужно поехать в Министерство? Да, и ты будешь там дневать и ночевать. Я была не слишком хорошей сотрудницей последние месяцы, но теперь исправлюсь. Ты не можешь быть хорошей сотрудницей или плохой в зависимости от того, как складывается твоя личная жизнь, Тонкс. Я многое тебе спускал с рук в этом году, но такой роскоши больше не могу позволить. Это звучало так отрезвляющее, что ей захотелось засмеяться, и может даже как-то заплясать, совсем чуть-чуть, пару движений, сбросить и напряжение, и радость, и ужас, которые смешивались в ее теле. Спасибо за терпение, вместо этого сказала она. Все его жалеют, считают таким добряком-страдальцем, сказал Кингсли. Не думаю, что он хотя бы когда-то был таким. Нет, согласилась Тонкс, и по коже у нее побежали мурашки. Словно услышав, что они говорят о нем, Люпин посмотрел прямо на нее. Он отошел от Макгонагал, которая раздраженно раздувала ноздри, и подошел к ним, положил руку на ее плечо. Завтра, 8 утра, сказал Кингсли, и ушел, а Люпин сжал пальцы на ее плече, и это было и немного больно, но и приятно тоже. Она привезла его в свою квартиру, там был ужасный беспорядок, потому что она была на двух сменах подряд, и они убирались вместе, а потом сидели на полу друг напротив друга, и пили огневиски. Люпин все еще не мог говорить, только какие-то простые вещи про уборку или что-то такое, но ничего серьезного. Он постоянно касался ее, словно проверяя, что она живая, из плоти и крови, но был при этом погружен в свои мысли, так глубоко, что она даже не пыталась его отловить. Когда он, опьяневший, уснул на ее полу, она ушла в магловский район, купила ему одежды, еды, она накладывала защитные чары на все магазины и даже случайных прохожих, даже на двух японских туристок, хотя им-то что, уедут домой через пару дней и никакой Вольдеморт до них не доберется. Она была абсолютно счастлива, хотя дома ее ждала гора работы, а утром, она знала точно – похмелье. Лондонский воздух пах бензином и согретым асфальтом, вокруг все шумело, хотя возможно это гудела ее голова. Если бы она сейчас встретила на улице Беллу, она бы обняла ее, такое у нее было настроение. Обняла бы ее, и шептала в ухо “моя глупая тетя, зачем же ты так”. Какие бесполезные были бы последние слова. *** Она сконцентрировалась на том, чтобы, с одной стороны, быть идеальным боевым винтиком для Министерства и Ордена, а с другой – чтобы не расплескать свое животное счастье, которое рвалось из нее после возвращения к Люпину. По утрам она просыпалась до будильника, чтобы успеть заняться с ним быстрым сексом, потом съедала все, что могла отыскать в квартире, и убегала на работу. В Министерстве царил хаос, каждый день приходили жуткие новости, они патрулировали, совещались, охраняли старых влиятельных колдунов Вазенгамота, чтоб на тех не наложили Империус, десятки проверок, не наложен ли он уже на кого-то из них самих. У Кальвери в один из дней случилась самая настоящая истерика; заваленный бумагами, после летучки, на которой Скримджер нагнетал, тряся своей львиной гривой, бедняга просто уронил голову на пергамент и разрыдался. И в этот момент она простила его и за их неудачное свидание, и за ту шутку. Она обняла его за плечи и говорила, что все будет нормально, что они справятся. Потом говорила ему описывать кабинет, в котором они сидели, и он, заикаясь, перечислял, ей пришлось задержаться на лишний час на работе, и Люпин выглядел совершенно измученным, когда она вернулась. Он кормил ее магловской едой, в которой очень хорошо разбирался, они снова занимались любовью, она заканчивала работу, он сидел в ее кресле с какими-то толмудами по темной магии. Он не спрашивал ее, и она не спрашивала его. В какой-то из дней им пришла сова от миссис Уизли с приглашением на обед. Тонкс болтала, ела, обнималась с Джинни, даже обсудила немного дела в Министерстве с мистером Уизли, который выглядел утомленным и постаревшим. Люпин почти ничего не говорил, все так же время от времени прикасаясь к ней - то поправляя выпавшую прядь за ухо, то просто перехватывая ее ладонь. Как думаете, можно ли уже Гарри к нам? Не хочу, чтобы он отмечал свой день рождения в том ужасном доме, сказала миссис Уизли. Родовая магия закончит свое действие ровно в полночь 31 июля, ответил Люпин. Там он в большей безопасности, чем тут. Это были жестокие слова, и Тонкс видела, что они ранят миссис Уизли. Эффект неожиданности! Воскликнула она быстро. Пожиратели с Волдемортом будут ждать 31-го, чтобы попытаться его убить. А мы заберем раньше. Нужен только хороший план, как это сделать. Не силами Министерства, сказал Люпин. Нет, конечно. Орден поможет. Я свяжусь с Грюмом, если хотите, миссис Уизли, и мы что-то придумаем. Гермиона скоро приедет, рассеянно сказала миссис Уизли, она смотрела, как Рон ругается на улице с Сычиком, впихивая ему в лапы письмо. О, Билл просил меня передать вам приглашение на свадьбу! Он сегодня на работе допоздна. Она вручила конверт, на котором ровным подчерком Билла было подписано “Тонкс и Люпину”. Видеть их имена стоящими рядом согревало. Спасибо, сказал Люпин. Как он? Миссис Уизли покачала головой, но сказала – “Справляется, и рад. Вы знаете, как я горжусь Флер. Очень!” Она продолжила говорить про нее, про платье, про то, что несмотря на строгие проверки на границах, родители Флер и сестра приедут на свадьбу. Что она приготовила им отдельные спальни, когда все будут собираться на праздник, но знает, что они уже живут вместе в доме Билла. Тонкс страшно хотелось спросить, знала ли она, чего творили они с Чарли на последних курсах, но она кусала губы, понимая, что это неуместно. Чарли тоже скоро приедет, словно прочитав ее мысли, сказала миссис Уизли, и Люпин дернулся, и, чтобы оправдать свое движение, взял Тонкс за руку. Ей хотелось смеяться. Она всех любила, и миссис Уизли в особенности, она была ей как настоящая тетка, вместо Беллы и Нарциссы, холодных злючек. Она любила Люпина, и он снова был ее, и Чарли она любила, просто потому что невозможно уже было ей не любить Чарли, и Кингсли она любила, и Грюма, хотя тот явно был недоволен, что они с Люпиным снова вместе, подедовски недоволен, так что это было даже трогательно. Ей хотелось вызвать Вольдеморта на дуэль и убить, одним точным заклинанием прямо в его безносую рожу, чтобы защитить всех этих чудиков, которых она так любила, и Гарри, ежистого подростка, всю его банду. Она была уверена, что у нее все получится. Просто потому что в ней было много любви и жизни, а в этом чучеле – нет. Давай разговаривать, сказала она Люпину, когда они вернулись домой после ужина. Он смотрел на нее. Дора, сказал он, Дора. Но больше ничего. Все хорошо, сказала она тем же голосом, которым она говорила с Кальвери. Все хорошо. Просто опиши, что ты видишь вокруг. Тебя. Что еще? Он покачал головой Она указала на лампу на потолке. Это ты, сказал Люпин. Она коснулась кресла. Ты. Она показывала на предметы в квартире, но он говорил ты, и смотрел тоже только на нее, не отводя взгляда. Тогда она сняла одежду, и касалась себя, и он называл части тела, которых она касалась. Потом она коснулась его, и он с трудом назвал свое имя. Не то, которое ему придумал Дамблдор для учебы в Хогвартсе, но настоящее, похороненное после встречи с Сивым. Это было очень красивое имя.