Небо Лондона

Чейз снова попал под действие чар Ланя. Как ещё объяснить то, что он оказался в таком положении? Дверь по-прежнему не была заперта. Едва ли он успеет встать и оправить одежду, если кто-то решит неожиданно войти без стука. Как это будет выглядеть, представить было страшно. Лань ни о чем таком, похоже, не думал, когда затаскивал Чейза в кресло. И снова всё стало с ног на голову! Сейчас Чейз был в более выгодной позиции, если бы вздумал придушить любовника, но не ощущал преимущества. Как ни крути – фабрикант усадил его себе на колени, как драного кота. Или какую-то девку. Лань и гладил его, как кота, и больше того – сам детектив тянулся навстречу рукам Хавьера как самый настоящий кот, пока не осознал, чего тот добивается. Нет, он не пытался насильно затолкать пальцы ему в рот, но намёк был вполне ясен. Хавьер снова стал таким осторожным, тягуче-неспешные движения напоминали о том, как он готовился взять Чейза. Ощущения были странные. С одной стороны, лейтенант сам недавно облизнул пальцы, но то были его собственные. Он не мог сформулировать, в чем тут разница, но раз это и было наказание, которое выбрал для него Лань… Он уже позволял Хавьеру и не такое – и, черт бы его побрал, получил от этого удовольствие! – так почему бы не попробовать? На самом деле Цзян думал, что это будет ужасно, даже прихватил зубами пальцы фабриканта, когда они скользнули вдоль нижнего ряда зубов. Это оказалось мало похоже на наказание. Лёгкая шероховатость и солоноватый вкус кожи… чего он ещё ожидал? Протест вызывало не то, что делал Хавьер, а то, что сам Чейз ощущал себя полностью в его власти. Он сам пришел к Ланю и сам же позволил ему, вот что жутко бесило детектива. – Так не пойдёт, Чейз, – Лань игриво зажал кончик его языка между средним и указательным пальцем. Цзян пообещал себе, что больше не будет тянуть Ангела за язык, когда тот забывается во время игры и кусается. Впрочем, особого желания избавиться от назойливости Ланя не возникло. Он попробовал убрать язык. – Расслабься, – посоветовал Лань. – Тебе разве не приятно? Как он мог судить, каково Чейзу? Цзян сам этого толком не понимал. Пользуясь замешательством, он протолкнул пальцы глубже, погладил язык. Непривычно, да и только, когда-то и целоваться было так же странно. Стоило последовать совету любовника и он действительно что-то распробовал. Было… щекотно. Цзян невольно фыркнул. Невольно он задумался, что чувствовал Лань, отсасывая ему. Вряд ли было похоже, разве что немного. И ему нравилось? Действительно нравилось… Пока что было только неудобно. И рот наполнился слюной. Цзян попытался сглотнуть. Пальцы сместились ниже, куда-то под язык, исследуя, прощупывая, надавливая. Вторая рука Ланя скользнула в штаны так, будто он делал это множество раз… Впрочем, он и делал. Чейз насторожился, поняв, что снова не уследил за своим ремнем, а это было чревато… ещё не сошли ссадины на запястьях с прошлого раза. Однако не было похоже, что Хавьер готовит для него что-то подобное. Он действовал аккуратно и неспешно. Одинаково плавные, почти синхронные движения чужих пальцев во рту и горячей руки по члену… От этого вело как после хорошей порции виски! Даже несмотря на то, что он уже сидел, понадобилась опора, пришлось схватиться за плечо Ланя. – Дыши… – прозвучала негромкая инструкция. Лань стремился проникнуть как можно глубже, даже если Чейза от этого вывернет. – Ровнее… Доверься мне. Сердце стучало, как сумасшедшее. Можно ли каким-то образом нащупать его пульс? Фабрикант остановился и, заставив Чейза разочарованно выдохнуть, убрал ладонь с его члена. Цзян в очередной раз почувствовал себя уязвленным – какого дьявола Лань даже в этом оказался так хорош, что впору взять у него несколько уроков дрочки? Лань уже привычно накрыл его кулак, разжимая пальцы, согревая. Мягко, но решительно он направил руку Чейза, заставил прикоснуться в том месте, где под одеждой было тесно и жарко. И это тоже было не впервой, понятно и просто. – Давай, вместе… – шепнул он, когда Чейз ещё нерешительно погладил его. Они хотели друг друга, и чтобы показать, что не только Лань желал этого, Чейз сделал то же, что Хавьер для него, пробравшись под чужую одежду и сжимая на пробу. Хавьер повторил за ним и слегка надавил на язык, вынуждая снова сделать глотательное движение. Он каким-то немыслимым образом приспособился к тому, что любовник продолжает иметь его рот, и, кажется, даже уловил правила игры, в которую они уже играли. Он мог заставить Ланя делать именно так, как ему будет приятнее всего. Более того, Хавьер хотел, чтобы он показал, что больше любит. Чейз нарочно мешкал, потому что хотел попробовать иначе, а для этого нужно было, чтобы вести продолжал фабрикант. И Чейз посмотрит, как тот его руками доводит самого себя до края. Цзян попробовал убрать пальцы Ланя, когда тот надавил на уздечку, но это вызвало неожиданный отклик, не только со стороны Хавьера, томно вздохнувшего при этом, но и в нём самом. Оказалось, в эту игру можно играть вдвоём, вылизывать скользкие от собственной слюны пальцы, просовывать язык между ними, прижимать зубами и чувствовать себя законченным извращенцем, конечно же. Совсем немного и их движения удивительно совпали, словно они стали одним целым. Он никогда не чувствовал такого. Ни с кем. С другой стороны… он никогда и не спал с мужчиной. Лань как-то заговаривал о любовницах Чейза, но сам Цзян не думал о них. Сама мысль сравнивать казалась странной. Да и какое значение имеет то, что было? Оно уже в прошлом. Не об этом ли говорила сегодня Женевьева? Было, правда, то единственное, что до сих пор важно, но Ланю об этом знать не обязательно… Она всегда будет с ним, в его памяти... потому, что была его любовью. Любовью всей его жизни, так Цзян думал до сих пор. Появление в его жизни несносного фабриканта перевернуло все устоявшиеся привычки и представления, весь его мир. *** Честер не мог представить, что когда-нибудь будет сидеть, завернувшись в один плед с художником – да вообще с кем бы то ни было! – слушать его болтовню и целоваться. Это было невероятно волнительно. Так тепло и близко! От Вэйда слегка пахло дымом, но этот запах почему-то навевал мысли не о ночном происшествии, а о весенней уборке на ферме. Очень уютный, успокаивающий аромат. – Примерно год назад на мое настоящее имя стали приходить письма от одного человека, – Лань не понимал, какими дорогами двигались порой мысли художника, переходя от одного к другому, но слушать его было интересно. – Мы пересекались на одной из первых моих выставок, когда я на них ещё показывался. Я тогда думал, что в моих работах его больше всего привлекает история моей семьи. Честер, к своему стыду, знал о прошлом любимого художника не так уж и много. Конечно, тот постоянно что-то рассказывал, но не имел обыкновения касаться темы своей семьи и близких. Лань улавливал в этом болезненность и не настаивал. Хватало тех кратких откровений, постепенно дополняющих картину в его голове. Придет время и, если Вэйду захочется, он поделится тем, что грузом лежит на сердце. – Но несмотря на то, что я ясно дал понять, как отношусь к библейским мотивам, он не оставляет попыток уговорить меня, – Вэйд поерзал, ища более удобное положение и снова подтягивая поближе валик, который недавно отложил. – Даже шлёт мне подарки через Санфорда. – И чего он хочет? – Честер слегка развернул его к себе, чтобы видеть лицо. – Едва ли соблазнить меня, – протянул Вэйд, легкомысленно перекинув ноги поперек его бедер и обнимая вместе с подушечкой. Гипса он будто и не замечал. – Для этого он выбрал неправильную тактику, все эти чеки на предъявителя и прочие ценные бумажки заводят разве что Санни. Фабрикант затаил дыхание, испытывая смешанные чувства. С одной стороны, любопытство; с другой - беспокойство из-за того, что Вэйду пишет какой-то странный тип. Впрочем, интерес превалировал, потому что Инн говорил об этом так спокойно, будто и правда не чувствовал ни малейшей угрозы. В отличие от Честера, который по-настоящему боялся призраков прошлого. Может, стоило отбросить беспокойство и жить дальше, не оглядываясь на улицах с опаской встретить за любым поворотом это чудовище? – Тот человек просит об одном, – продолжал Вэйд, играя с отросшими сильнее обычного волосами Честера. – Нарисовать для него Адама в райском саду. Будь это мужчина среди плодовых деревьев, я нарисовал бы хоть целую толпу. Но Адам… С Адамом всё намного сложнее. Каждый, кто взглянет на картину, должен без подписей и пояснений подумать: «Да этого мужчину сам Бог вылепил!» Раньше я таких мужчин не встречал. Сердце пропустило удар. Это «раньше» прозвучало как-то очень по-особому. Так значит, Вэйд уже нашел своего Адама? Того, кого Бог, в которого Инн не верил, творил по образу и подобию своему. Или того, по чьему образу и подобию он бы сам сотворил Бога? Взгляд художника завораживал, его глаза, серые как грозовое небо, будто заглядывали в душу. – Ты так много работаешь, – заметил Вэйд, хитро прищурившись. – Я хочу проводить с тобой больше времени и картина могла бы помочь нам немного сблизиться. Честер почувствовал за словами художника некий подтекст, который не был вполне ему понятен, но сердце… сердце снова забилось в груди чаще и сильнее. И фабрикант не мог объяснить причину охватившего его волнения. Ему очень хотелось согласиться, чтобы увидеть улыбку Вэйда и радостный огонек в глазах, однако работа на фабрике научила осторожности. «Никогда не ввязывайся в дело, не зная всех подробностей, иначе получится авантюра», – так говорил дядя. – Ты ведь ещё не закончил портрет детектива, – рассудительно напомнил Честер, давая себе время взвесить все за и против. Он подумал о разговоре с Анной. Она позвонила на фабрику, как только узнала новость о пожаре в их доме и так переживала, что Честеру едва удалось её успокоить. Пришлось пригласить подругу и её мужа на обед в выходные, чтобы Анна убедились – ущерб вовсе не таков, как можно подумать со слов сплетников. Судя по такой бурной реакции, люди уже успели наврать с три короба. – Да там ерунда осталась, – Вэйд рассмеялся, а потом потёрся носом о щеку Честера, как кот, заставляя отвлечься от собственных мыслей. – Фон не нуждается в такой детальной проработке, это только навредит и будет отвлекать от действующих лиц. Если бы я торопился, то закончил бы за одну ночь. Нет, за день, чтобы со светом не пришлось мучиться. А вечером можно немного поработать с позой и композицией и сделать пару быстрых набросков. Глаза художника загорелись, он быстро облизнул губы. О чем он думал? Честер не мог знать, но по телу пробежала приятная волна тепла. Он взял руку художника в свою, чтобы продлить приятное чувство. Вэйд не возражал, ответив легким пожатием и поглаживанием. Кажется, он был единственным человеком, знакомым Ланю, которого не раздражало, когда границы личного пространства нарушают. – Ты разве не хочешь попробовать что-то новое? – спросил он хитро и вновь придвинулся очень и очень близко. – Самую малость. Всегда можно будет остановиться, если покажется, что дело заходит слишком далеко. Честеру снова показалось, что художник говорит не о картине. Но в таком случае они и так уже зашли непозволительно далеко и едва ли смогут вернуться на безопасное расстояние. Даже брат знает, как сильно они сблизились, может быть, даже о том, что случилось между ними в Брайт Хаусе. Честер снова ощутил смущение при мысли о том, что себе позволял на людях. – Тебе нравится Франция? – могло показаться, что Вэйд опять заводит разговор о путешествиях. – Я выучил французский по настоянию дяди, а не потому что сам этого захотел, – признался Честер. – Думаю, дядя выбрал его, потому что я дружил с Анной. Письма очень помогают ничего не забыть. – Ну и правильно, – одобрил не то выбор Хьюго Джеральда Ланя, не то отношение его племянника к этой стране Инн. – Из всего, что придумано во Франции мне, пожалуй, нравится только пара вещей. – Вино? – рискнул предположить Честер, вспомнив его идею устроить маленький погребок на веранде. – Это – вторая, – подтвердил Инн, явно довольный его догадливостью. – Потому что французские поцелуи даже лучше их вин.