Небо Лондона

Чейз проследил за кончиком языка, ненадолго показавшимся между губами фабриканта и задержал взгляд на правом уголке, где ещё угадывались следы только что стёртой улыбки. Теперь прозрачно-серый цвет глаз придавал Хавьеру немного безумный вид, однако эта же нотка одержимости только больше влекла к нему. – Всё представлял, какой ты приедешь взвинченный и как возьмёшь меня прямо на столе. Я специально разобрал его для этого и ещё… – голос его стал совсем тихим. – Я подготовил себя, чтобы ты сразу же мог войти, как только пожелаешь, не сдерживаясь, не опасаясь, что мне будет больно. – Вы… что? – переспросил Чейз потому, что в голове зашумело. – Внутри так скользко и влажно, так горячо, – от тяжёлого дыхания и сбивчивого шепота на ухо бросило в дрожь. – Как будто у меня недавно была близость с мужчиной. Цзян, судорожно втянув воздух сквозь сжатые зубы, сгреб фабриканта за волосы, чтобы в следующий миг впиться в его губы поцелуем. Этим невозможно было насытиться! Лейтенант охотно предавался бы этому занятию так долго, как они бы выдержали. Будь на это время, и Лань едва ли стал бы кусаться. – Мне по душе эти вожжи, – подметил Цзян, с силой дернув косу. Если бы Чейз не боролся с собой, а пришел раньше, то мог застать Хавьера, самозабвенно отдающимся непристойным фантазиям в рабочее время. Ему действительно хотелось это увидеть. После того перформанса в Карпе сама мысль о том, чтобы смотреть со стороны, должна была казаться дикой, но получалось с точностью до наоборот. Только он, Лань на его большой кровати и, может быть, бокал бурбона. – Я выебу Вас, – произнес он медленно и проникновенно. – На Вашем же долбанном столе, Лань… основательно и с оттяжкой. Как Вы сами это озвучили. Но если Вы ещё раз выкинете что-то подобное, то с этой поебенью в заднице будете ходить на свою фабрику до самого рождества Христова. Через несколько сумасшедших минут Цзян выяснил, что проклятая штуковина ничуть не мешает ему трахать Ланя, напротив, гамма ощущений существенно изменилась. Настолько, что он совершенно потерялся в них. От обжигающего желания и чувства вседозволенности голова шла кругом. До стола они так и не дошли, Чейз с силой вжимал фабриканта прямо в дверь и с упоением ловил его хриплое дыхание, редкие задушенные стоны и отчётливую дрожь, когда удавалось загнать член особенно глубоко. Сначала Цзян думал, что Лань говорит все эти пошлости только с одной целью – окончательно распалить его, чтобы забыл, где они находятся. Однако сказанное оказались чистейшей правдой. Ничего общего с их первым разом, когда больно было им обоим. Хавьер принял его в себя с готовностью, раскрылся, стоило лишь чуть надавить. Цзян буквально мог ощутить, как любовник ждал его. – Лааань, – простонал он фабриканту на ухо, замерев ненадолго. Тот напрягался, пытаясь вытолкнуть, побудить продолжать движение, но только восхитительно плотно охватил его член. Детектив слишком долго его желал, чтобы дать любовнику так быстро это закончить. Однако он не учел того, что Хавьер в ответ заведет руку за голову, на ощупь запустит пальцы в чёлку и с силой дернет, добиваясь своего. Цзян почти покинул его тело и ворвался снова так резко, что проклятый шарик внутри него самого сдвинулся, напомнив о себе. Оно того стоило, Чейз откровенно насладился произведенным эффектом. Пальцы Хавьера разжались, а потом скользнули по лаковой поверхности двери, не в силах её поцарапать. – Глубже! – просто непередаваемый стон на выдохе. – Тс-с, – шепнул Цзян во взмокший затылок фабриканта, потому что глубже было уже невозможно, они соединились так, будто представляли собой единое целое. Это подействовало. Любовник чуточку расслабился, прижался щекой к двери, перестав сопротивляться напору Чейза. Чейз боялся нарушить волшебство момента и нечаянно вернуть того Ланя, который не упустит возможности поизмываться над ним, изводя непереносимым удовольствием. Всякий раз детектив задавался вопросом, что нужно было сделать, чтобы Хавьер стал таким? Фабрикант вздохнул как будто мечтательно, а не просто переводя дух. – Так тепло, – даже голос стал другим, мягче. Однако Чейз не мог сказать, что хочет всегда видеть любовника таким. Это бы значило пытаться его переделать. И чем тогда он лучше того скота, который жёг Хавьера калёным железом? Кем надо быть, чтобы так обходиться с человеком, который тебя любит и доверяет? Любит? Чейз прижался губами к волосам, пахнущим почему-то сыром, если легкий, ненавязчивый аромат ему не чудился. И с чего он только решил, что Хавьер любил того человека? Нужно было поскорее выбросить это из головы, и Чейз знал отличный способ это сделать. Задать любовнику жару, вбиваясь в него размашисто и быстро, с каждым движением приближая неизбежное удовольствие. Как долго они смогут балансировать на самом краю, за которым неподвластные им силы природы возьмут верх? Один толчок, другой, третий – всё опаснее над воображаемой бездной. Есть только они двое: никого и ничего вокруг, только это восхитительное чувство обладания. Лань забился, как будто хотел вырваться, и в этот самый момент детектива настиг едва терпимый спазм удовольствия. Сдерживаемый стон отозвался тянущим ощущением внизу напряжённого живота. Что-то громко брякнуло и покатилось по полу, но Цзян даже не сразу понял, что свободен. «Так вот как эта хренотень вынимается…» – отстранённо подумал он, поддерживая охнувшего Ланя. – Нужно вызвать плотника, – просипел он. – Только не говорите, что мы сломали дверь, – попросил Чейз. – Дверная ручка чуть не сломала меня, – пожаловался тот и немедленно получил утешительный поцелуй в ухо, а после в шею и наконец в губы. *** Все утро Вэйд провисел на телефоне, потом устроил перестановку на веранде, зная, что в самом скором времени ему потребуется много места. В полупустой комнате он выставил две будущие картины. Одну подальше, другую ближе на запасном мольберте, и карандашом разметил пустое белое пространство. Приблизительно, схематично, буквально в несколько легких взмахов. Работать с настоящими живыми объектами было намного удобнее и проще. С другой стороны, Адам давал кое-какие возможности, которых не было бы в ограниченном пространстве его студии. Две картины за раз… Честер вдохновлял его гораздо больше, чем можно было себе вообразить, а этот детектив не соизволил даже как следует восхититься подсмотренной работой! Наметив кусты парой прерывистых линий, мужчина, до того изрисовавший половину альбома фигурами, так и эдак поднимающими руку, повторил особенно удавшийся ракурс в точности. Всего несколько черт. Адам едва ли занимал одну шестнадцатую часть нового холста, отданного неведомой Еве – Картрайд ещё не вернулся от Солта с ответом. Почти вся первая половина дня прошла в томительном ожидании, а потом – во многом благодаря непредсказуемой лондонской погоде – началась такая лихорадка, что к вечеру даже Саймон в изнеможении растянулся на столе, драматично прижимая лапки к мордочке. Художник сидел в одном из кресел у самого окна и, не отрываясь, смотрел, как дождь крупными каплями разбивается о прозрачную преграду. Сквозь настоящие потоки воды, стекающие по стеклу, было видно, как бушует в саду непогода, сгибая старые плодовые деревья. Всё-таки дождь и Лондон неразделимые вещи. При звуке отдалённого грома Саймон сменил позу и лениво повел хвостом. Проигнорировал, когда хозяин попробовал подозвать его – вставать с нагретого места коту совершенно не хотелось. Во взгляде сонно прищуренных желтых глаз так и читалось: «Тебе надо, вот ты и оторви зад». Справедливо, тут и говорить нечего. Без Честера ему было совсем не так уютно. Как он оценит проделанную работу? Вэйду ужасно хотелось показать ему получившийся зимний садик, а ещё поделиться воспоминаниями, пришедшими на ум при виде только кажущихся неподвижными туч, которые нависли так низко, что наверняка цепляли необъятными, полными воды, животами городские шпили. Однажды ему довелось воочию убедиться, что солнце не перестает светить даже в такую погоду. Для этого пришлось побывать в таком месте, где тучи не могли закрыть солнце. Но дышать там было тяжело, да и подъем выше облаков, помнится, дался нелегко. Сейчас бы развести огонь в камине, приоткрыть окно, впуская в комнату холодный воздух, не кристально чистый, но всё-таки пахнущий дождем. И обязательно заварить в чайничке травы, чтобы напоминали, как пахнут горные луга, умытые грозой. Именно там он сделал набросок той поляны, украшенной горными травами и цветами, над которой работал долго и кропотливо, пока не убедился, что все детали были переданы абсолютно верно. Мужчина подпер голову рукой, раздумывая, не приложить ли всё-таки кота к разнывшейся ноге. Или подождать час-другой до прихода фабрикантов? Художник полюбовался шёлковым браслетом на своем запястье и вздохнул: что бы сказал Честер, если бы увидел его таким? Но он не увидит. Потому что стоит ему переступить порог и Вэйд уже будет в порядке. От стекла тянуло прохладой, хорошо ощутимой сквозь рубашку. Ливень барабанил по стеклам и крылечку так громко, что заглушил мягкие шаги, хотя его гость вовсе не таился. Дождь непрестанно шуршал в траве за окном, пытался сбить с деревьев листья – тут легко обмануться. Легкий шелест, и уже в следующий миг его накрыл тёплый тяжёлый плед, в который можно было укутаться целиком с головы до ног. Так уютно, а когда ещё вот так обнимают сзади… – Ты рано, – он подвинулся ближе к теплу и счастливо улыбнулся. – Ты мне точно не снишься? – Гроза, – ответил Честер, предоставив Вэйду самому додумывать. Возможно, он ездил куда-то по делам, а потом просто не захотел плыть обратно. Или на фабрике случилась какая-то неурядица вроде перебоев с электроэнергией или небольшого потопа. Если он находился сейчас дома, можно было не волноваться. – Тебе нравится? – художник заметил, что мужчина рассматривает его райские кущи. – Я сперва хотел яблоню, но понял, что она здесь не поместится. А для ели ещё слишком рано. – Мгм, – глубокомысленно подтвердил фабрикант. – Это для картины? Вэйд кивнул и, поймав его за цепочку часов, слегка потянул к себе, напрашиваясь на поцелуй. Честер не возражал, хотя в таком положении было неудобно. Ему пришлось наклониться, а художнику – запрокинуть голову. Шея немного болела, кажется, зря он решил сам всё расставить. Но ведь хотелось, чтобы было идеально! – Не волнуйся, – сбивчиво шепнул он между необычными, но оттого ещё более желанными поцелуями. – Они здесь не насовсем. – А ты? – спросил вдруг Честер. Умел же он заставить Инна растеряться! Неужели он боялся, что всё это скоро закончится? Не сейчас, так после их поездки к сказочному замку. Справедливо говоря, у него были причины думать, что художнику, объехавшему полмира за последний десяток лет, надоест сидеть на одном месте. В глубине души Вэйд и сам знал, что его вновь позовут дальние страны и неизведанные маршруты, но даже если он будет один, в целом необъятном мире теперь появилось такое место, куда он хотел бы вернуться. От необходимости отвечать, облекая путающиеся мысли в бессвязные слова, его избавил стук. Громкий и четкий, как их второй страж. Получив разрешение, блондин с настолько распространенным именем, что оно начинает звучать подозрительно, вошел в принадлежащую художнику часть дома. – Пакет для мистера Ланя, – объявил он своим раскатистым голосом. – Проверить содержимое? – Спасибо, нет, – сказал Честер, недоуменно глядя на грубую коричневую бумагу. На пустом столике, да ещё изрядно подмокший под дождём, он смотрелся не слишком живописно. Вот если добавить к нему пару луковиц поярче и пузатую тыкву с задорно торчащим хвостиком, из этого вполне может что-нибудь получиться. Джона Смита не интересовали такие тонкие материи. Он окинул профессиональным взглядом сад и возвратился на свой пост. – Должно быть, это для брата, – сказал Честер, легко подняв бумажный мешок вытянутой формы. – Отнесу в его кабинет. Бумага была дешёвой, да к тому же ещё и мокрой. Не удивительно, что вещь, лежавшая в ней, собственным весом, наконец, прорвала её. Что-то брякнулось на пол, перепугав мирно спавшего кота. Тот трепыхнулся, потому как взвиться ввысь из положения кверху пузом было затруднительно, и кулем шмякнулся со стола. Однако если судить по тому, как резво он припустил наутек, пострадала только его кошачья гордость. – Хлыст для верховой езды? – Честер непонимающе воззрился на предмет, лежащий на полу. – Не совсем, – осторожно сообщил Вэйд, выбравшись из пледа и подобрав добротное, нет, определенно красивое изделие. – Ну, то есть, хлыст, конечно же! Только он не для лошади. Честер на секунду нахмурился, открыл и закрыл рот. Не время было выдумывать очередную шалость, но с другой стороны, когда ещё представится такая возможность? Он легонько шлёпнул Честера пониже спины, чтобы тот вышел из ступора. «Видишь, ничего страшного», – хотел сказать он, но не успел. – Он истязал брата? – его голос звучал неожиданно спокойно, но от этого казался ещё более пугающим. Ситуацию надо было спасать… – Я не исключаю, что это Хавьер купил такую занятную вещицу, – заявил Вэйд, – чтобы кое-кого воспитывать. – Почему, – Честер всё ещё выглядел потрясённым и не противился, когда его усадили в нагретое кресло. – Разве так необходимо причинять другому боль, если сам хочешь получить удовольствие? Вопрос был не простым и довольно глубоким и охватывал не только то, чем занимались Хавьер и Чейз. Художник и раньше подозревал – да они особо и не скрывались – а сейчас окончательно убедился в верности своих догадок. Он и раньше сталкивался с такими, как Хавьер Лань. И наловчился угадывать и, если честно, избегать их. На секунду ему даже стало жаль полицейского, но потом нашлась тысяча причин посчитать, что так ему и надо, за его вздорный нрав и приставучего пса. – Честер, – мягко сказал Вэйд, усаживаясь прямо на плед, удачно сползший на пол. Прислонился к его ноге, вспоминая, что как-то раз рисовал подобное, но не подозревал, насколько такое положение может оказаться уютным и близким. – Небольшая боль только оттеняет удовольствие. Он пытливо глянул на фабриканта снизу-вверх, ожидая реакции. Поймёт ли, что они уже говорят не о близнеце и его детективе? Слишком резкого протеста не последовало, уже неплохо. Вэйд ободряюще улыбнулся ему, стараясь показать, что всё в порядке. – Разве нельзя, чтобы обоим было хорошо? – осторожно уточнил Лань. Вэйд поймал его руку и потерся щекой, напрашиваясь на ласку. Не только Саймон обожал, когда его гладят. Так взволновавший Честера хлыст незаметно затерялся в складках ткани. Инн потом сам занесет его Хавьеру, только обернёт получше. – Конечно, будет хорошо, и ещё как! Ты даже не представляешь, – мечтательно проронил художник, немедленно поймав на себе в меру ревнивый взгляд. – Мне нравится думать о том, что для нас обоих это будет в первый раз. Хочешь… Честер приподнял его за подбородок и поцеловал требовательно, как будто заявляя на него свои права. Сколько раз они уже это делали? И всё равно подобное не становилось обычным делом. Каждый раз художник испытывал невероятное волнение и прилив желания. Наверняка Честер и подумать не мог, что однажды захочет заняться любовью с мужчиной, так же как Вэйд не подозревал, что пожелает отдаться любимому. Утром мысль о том, чтобы позволить Честеру овладеть им, немного пугала своей непривычностью, но постепенно страх превратился в приятное волнение и даже предвкушение. Как это будет? Конечно же, они оба будут ужасно нервничать. Вэйд не сомневался: даже у него будут дрожать руки и путаться мысли - в точности, как в первый раз, уже… нет, не позабытый, но запылившийся на дальней полке памяти. – Поначалу бывает немного больно, – сказал он, обнаружив себя уже на коленях перед Честером и заглянув в его глаза восхитительно прозрачно-медового оттенка, который так непросто было передать на бумаге. – Но я не против, если ты будешь со мной. Честер качнул головой и выпрямился, пытаясь отстраниться. Покачал головой и порывисто вздохнул, когда Вэйд прижался губами к теплому холмику, не слишком выделяющемуся под брюками, но это только до поры до времени. – Есть вещи, над которыми мы не властны, – сказал Инн, зная, что Честер снова испугается, как тогда, когда они позволили себе лишнего в комнате его близнеца. – Этого не надо бояться.