Небо Лондона

Несмотря на насыщенную ночь, Честер проснулся в обычное время и с таким приятным чувством… Вэйд, начав сползать с его плеча, постарался устроиться поудобнее и теснее прижался к боку. Вот так, глядя на него, кажущегося сейчас почти ребенком, и не скажешь, что он творил ночью все эти вещи, которые при свете дня показались ужасно бесстыдными. Честер позволил себе пару минут полежать, наблюдая за спящим, а потом постарался тихо ускользнуть, не разбудив художника. Начинался новый день. Джон Смит уже должен был рассказать сменщику о происшествии в саду, ну а Честер должен был довести эту информацию до служащих Скотланд-Ярда. Там сержант – однофамилец Джона, встретил Ланя, как гостя, очевидно, приняв за близнеца. Он предложил, как он думал, Хавьеру, чаю и с искренним сожалением сообщил, что Чейз работает сразу по нескольким делам, и никто не поручится, что его удастся застать сегодня в участке. Надо отдать ему должное, даже узнав, с кем из владельцев фабрики он говорит, сержант продолжил относиться к нему всё так же доброжелательно. Историю о ночном визитере он выслушал внимательно и постарался успокоить Честера. – Я понимаю Ваше волнение, мистер Лань, но Вы сами сказали: охранник спугнул их, – сказал он примирительно. – Если это были воры, они едва ли вернутся. – Всё чаще пишут об убийствах, – настаивал Честер. Собеседник покачал головой, с первых же слов поняв, о чем он говорит. Скорее всего, даже предположил, как фабрикант мог построить свою теорию относительно произошедшего. Убийца, как утверждали газетчики, работал в одиночку, ему не хватало ни времени, ни сил, чтобы заметать следы и прятать жертвы. Однако он хорошо знал Лондон и оставался неуловим. – Я догадываюсь, о чем Вы думаете, но не имею права раскрывать подробности, – предупредил полицейский. – Просто поверьте: если некто пришёл в Ваш сад в одиночестве и даже с дурными намерениями, это ещё ничего не значит. Честер и сам понимал, что ни одной жертвы по соседству найдено не было – все убийства объединяла относительная близость реки и порта. Он задумался. Как ещё навести полицейских на мысль, кто это мог быть, и при этом не вызвать ненужных вопросов? – Даже если у него было при себе оружие? – уточнил Лань, давая себе ещё немного времени на размышления. – Если, – подчеркнул Смит. – Знаете, я лично этим займусь. Осмотрю Ваш сад и дом снаружи, ещё раз проверю все двери и окна, как это сделал Ваш дворецкий, и предупрежу патрульных, чтобы приглядывали за Вашим особняком. У Честера возникло чувство, что Смит и так сделал для него больше, чем для любого другого жителя Лондона, обращавшегося в полицию с аналогичными вопросами. Он поблагодарил Смита за всё: за тёплый прием и чай, за помощь. Ему ничего не оставалось, как вернуться на фабрику, где ждал Хавьер. То, что он именно ждал, а не работал, было видно. Узнав подробности его поездки в полицию, брат весь день ходил… не то, чтобы мрачный, однако дежурной улыбке недоставало искренности. Честер ужасно хотел поговорить по душам, но всякий раз вспоминал о хлысте или думал о том, что, кроме неудавшегося налёта, произошло ночью. После этого он не мог даже посмотреть брату в глаза: что, если тогда он непременно обо всём догадается? Вечером, когда они вернулись домой, Хавьер выглядел всё таким же печальным, а Вэйд, напротив, счастливым, почти окрылённым. Такой странный контраст. В конце концов, Честер не выдержал и напрямую спросил Вэйда. – Случилось что-то хорошее? – сам не зная почему, он очень надеялся, что преступник оставил где-нибудь у ограды, скажем, часы с гравировкой. Что-нибудь однозначно, вроде: «Йен Мэйсон, тебе уже четверть века, оставайся таким же подонком, твоя Роуз». Жаль, такое бывает только в романах, и то нечасто. А в жизни… в жизни этот человек не был столь неосмотрителен. Кто-кто, а такие чудовища продумывают всё на несколько шагов вперед и очень пекутся о собственном благополучии… Художник только покачал головой, что было совершенно не в его духе. Обычно он спешил вывалить новости на Честера прямо с порога. С лица Инна не сходила мечтательная улыбка, однако он мужественно молчал. Честер уже тогда почувствовал неладное, однако он постарался задвинуть подальше дурные мысли, но на душе скребли кошки, и за ужином, и когда они уединились на веранде и Вэйд принялся выставлять Честера в своих райских кущах. Художник даже мурлыкал что-то себе под нос, не подозревая, что натурщик уже не может выносить это ощущение неизвестности. Вэйд вёл себя так, будто влюбился! – Я так рад, – поделился он, обняв Честера сзади и слегка прижавшись щекой между лопатками. От сердца немного отлегло. – Не могу поверить, что в жизни одного человека, да ещё за такое короткое время, может произойти столько счастливых случайностей. Ведь благодаря им я оказался здесь, с тобой. – То, что какие-то бандиты сломали тебе ногу, трудно назвать удачным стечением обстоятельств, – напряженно заметил Честер. – Ерунда какая, я ведь художник, а не танцор, – беспечно отозвался Вэйд, который сейчас вполне обходился без трости, перемещаясь по комнате. – К тому же всё уже зажило. Интересная штука – жизнь. Я приехал сюда и, не зная города, забрел к Солту, совершенно случайно. И так же нечаянно услышал, что муж дочери провел ему телефон. Кто бы мог подумать, что у старого пройдохи такая хорошенькая внучка! Лань скрипнул зубами. Если девушка, каким-то образом причастная к телефонному аппарату, и правда так хороша собой, что Вэйд не смог перед ней устоять, почему родители не спрятали её дома или не поспешили выдать замуж? Художник продолжал болтать без умолку, будто не замечая, что его слова делают больно. – Тебе она обязательно понравится, – заявил Инн, подходя, чтобы поправить положение его руки. – Вылитая Ева! Он не догадался, что Честер опустил её нарочно, а когда понял, было уже поздно. Лань схватил его и с лёгкостью перенес на кушетку, волшебным образом появившуюся в райских кущах. Её убрали на чердак ещё когда близнецам было по одиннадцать лет, только потому, что родители не могли договориться насчет цвета обивки. Честера пионы на выцветшем жёлтом поле волновали в последнюю очередь. Инн ахнул, оказавшись на спине, он пребывал в замешательстве от выходки фабриканта, но взгляд при этом был такой, будто перед ним был не Честер, а сошедший с холста Адам. Уже нависнув сверху, Лань запоздало вспомнил, что обнажён, в отличие от художника. Впрочем, это несоответствие легко было исправить, пуговицы поддались сразу. Вэйд потянулся к его лицу и хотя это не было попыткой оказать сопротивление, остановить, оттолкнуть, Честер перехватил его руку и с силой укусил через рукав, чтобы почувствовал то же, что он. Художник вскрикнул скорее от неожиданности, чем от боли, но это даже понравилось Ланю. Всё, чего ему хотелось – вытеснить эту Юдифь из его сердца. Просто не верилось, что всего за один день всё, что между ними было, могло вот так начать рушиться. Он этого не допустит. Но что, если он обманывался с самого начала? Нет, быть этого не может. Тогда бы Вэйд не отвечал сейчас с таким пылом на его поцелуи, не стонал в губы. Честер, к своему удивлению, расслышал слова и поднял веки, встретившись со штормового цвета глазами художника. – Честер… не гони лошадей… штаны… – принялся упрашивать Вэйд, но уговоры тут были бесполезны. – Ботинки… Дай сниму хотя бы халат. Он же… Если бы он мог справляться с головокружением и дальше, то не дал бы Инну улизнуть. Тот скатился на пол, едва почувствовав, что свободен, на удивление проворно вскочил на ноги и, уже оказавшись посередине комнаты, действительно скинул перемазанный красками халат. Честер испытал досаду. Только что художник был буквально у него в руках. А теперь, стоило подняться на ноги, и тот отступил к двери и сбросил ботинки. Не сразу, но фабрикант сообразил, в какую игру они играют – получалась какая-то фривольная версия вполне себе детской забавы. Однако прихрамывающий художник просто не мог одержать в ней верх, даже если бы не поджидал его нарочно, чтобы скорее попасться. К тому моменту, когда они добрались до кровати, из одежды на художнике остался только шёлковый браслет. Он продолжал носить подарок Честера, ещё одно подтверждение, что всё хорошо, но Лань заметил украшение уже после того, как повалил художника на покрывало лицом вниз и придавил к матрасу. Вэйд картинно, как Саймон, раскинулся, всем видом показывая, что здесь намного удобнее, чем на маленьком диванчике, годящимся разве что для чтения или вышивания. Помнится, для этого-то он и использовался. Честер прикусил шею художника просто, потому что так захотелось, и немедленно услышал стон. Всё ли он делал так, как нужно? Ошибись он, Вэйд бы сказал об этом? Возможно. Но пока он выгнулся и сам потерся... Очень развязно. Он сам был виноват в том, что Честер его шлепнул. К тому же он всё ещё не простил Инну, что тот встречался с женщиной. Не то, чтобы он не имел права этого делать, но то, как он говорил о ней, было неправильно. Еще недавно он задавался вопросом, на который, похоже, нашёл ответ. Теперь Лань мог понять желание причинить любимому человеку боль, но оно появлялось отнюдь не на пустом месте. – Если мы сделаем это… – Честер замешкался, потому что не видел лица Вэйда, а тот зачем-то запустил руку под подушку и, пошарив там, извлёк аптечного вида пузырек. – Конечно, сделаем, иначе и быть не может – выдохнул Инн и погладил его по руке, щекоча пальцы. – Я хочу тебя всего. В первый раз хочу отдать всего себя – тебе. Он повернулся и заглянул в глаза. У Честера перехватило дыхание от его взгляда, от искренней улыбки на его губах. От того, каким красивым был в этот миг художник, озаренный его собственным внутренним светом. Лёгкий, невесомый поцелуй прогнал прочь злость и досаду, отравившие душу, а потом он произнес: – Честер, я люблю тебя, – казалось бы, такие простые слова, но от них сердце ликовало. – Люблю, – эхом отозвался Лань, потому что в груди теснилось чувство, которое требовало выхода. Но его не убывало, сколько ни тверди, сколько ни целуй податливые губы. Честер множество раз слышал от других, что первый раз никогда не забывается, но то была досужая болтовня, байки молодых людей, хвастающихся своими подвигами или только планирующими их совершить. Он действительно хотел запомнить эту ночь на всю свою жизнь, потому что она была совершенно неописуемой. Все волнения куда-то подевались, пропала неловкость, осталась лишь страсть и ответное желание. Голос Вэйда, направляющий, подсказывающий, просто шепчущий всякие пошлости, от которых поднимались волоски по всему телу. И ещё руки, умело ласкающие, заставляющие забыть все сомнения. И лёгкая дрожь художника… А потом восхитительное чувство обладания, когда он буквально врастал в доверенное ему тело. Губы, немеющие от поцелуев и бесконечного, звучащего рефреном «Люблю». И финальным аккордом наслаждение, окончательно вымотавшее их обоих и заставившее забыться ненадолго, не размыкая объятий. *** Вэйд позвал его по имени, и Честер, хоть и с большим трудом разомкнул веки. В сон клонило невероятно, особенно теперь, когда они уже погасили лампу и художник, казалось, угомонился, пригревшись. – Ты немного ошибся насчет Евы, – сообщил Вэйд, слегка потягиваясь. – Что? – переспросил Лань, успевший уже позабыть об особе, которая так взволновала его накануне вечером. – Юдифь понравилась мне так, как тебе нравится Анна. А что касается картины… – он зевнул, что сразу стало понятно по дыханию. Честер оторвал голову от подушки, попытавшись разглядеть лицо художника в темноте. Теперь он совсем ничего не понимал. Разве не Вэйд несколько дней назад объяснял ему, что первых людей принято изображать обнаженными, подчёркивая их единение с природой, которая также появилась благодаря Творцу? В то время, когда они ходили по райскому саду, в одежде не было никакой нужды, а понятие стыд ещё даже не придумали. – Женская красота – штука гораздо более сложная, чем мужская, – художник погладил его по животу, а потом, сложив ладонь лодочкой, накрыл член. – Красивого мужчину ты определишь с первого взгляда и, уж поверь, никак не ошибёшься. В случае с Евой не может быть иного эталона, чем она сама настоящая во плоти. Эти слова заставили задуматься, какой же тогда должна быть Ева, если никто никогда её не видел. Художники руководствовались изменчивыми представлениями о красоте и своим вкусом. Пришлось признать, что он только больше запутался, пытаясь ответить на вопрос, какой представляет первую женщину. – Не понимаю, – сказал он, переложив руку художника обратно на живот и требовательно прижав – прикосновения в том месте, где он трогал, никак не помогали сосредоточиться. – Высокая или низкая? Стройная или аппетитная, как булочка? С большой грудью или всё-таки с маленькой? Всем не угодишь, поэтому, чтобы нарисовать женщину с идеальным телом… – он выдержал торжественную паузу, – не надо рисовать его вовсе! Пусть это сделает воображение наблюдателя, уж оно-то знает, что делать, ведь это не кто-нибудь. Это – Ева, совершенная, только что вылепленная Богом женщина. – То есть никакой обнаженной натуры? – переспросил Честер, желая окончательно удостовериться. – Тело Юдифь принадлежит только ей и её мужу, – охотно подтвердил Вэйд и объяснил, наконец, чему на самом деле так радовался: – А главное, Адама я теперь смогу оставить себе! Кстати, ты ведь не дал мне рассказать, кто её супруг. Ни за что не поверишь, как тесен мир, но это Ник!