Небо Лондона

Санфорд примчался быстрее, чем Вэйд успел выпить кофе и съесть треугольник яичной запеканки. Почему, когда случается что-то плохое, люди всегда готовят запеканки? Рыбные запеканки, запеканки с капустой, сладкие запеканки с ягодами. Почему именно запеканки? А ведь Инн перепробовал еще далеко не все оттенки вкусов горя, печали и безысходности. В любое другое время он не имел ровным счетом ничего против хорошего куска сочной картофельной запеканки с мясным фаршем под румяной сырной корочкой или сладкой творожно-овсяной с яблоками. А сейчас кусок не лез в горло… чего нельзя было сказать о Нэттли. Тот запихнул в себя три или четыре ломтя, пока Вэйд пересказывал ему все, что знал о случившемся, аккуратно опуская личные подробности. По его версии выходило, что преступник уже какое-то время ошивался поблизости, Мэйсона видели, когда он присматривался и примеривался, чем сможет навредить. Может быть, даже это он подослал тех бандитов, которые чуть не сожгли особняк в середине прошлого месяца. И он же позднее пытался вломиться, чтобы завершить начатое. Кто знает, что бы он мог сделать, не будь Джон Смит начеку. Если адвокат и знал больше, то ничем этого не выдавал. Вопросы он задавал по существу, почти как лейтенант Цзян. Но, в отличие от него, ничего не записывал, хоть и жаловался постоянно на память, в которой при этом хранилось море различной информации. – Выкуп? – переспросил Санфорд, когда художник подошел к тому, почему следует как можно скорее перевезти Еву. – И речи быть не может. Во-первых, как я понял, требования еще не выдвигали. Вэйд кивнул и покосился в сторону двери. Однако пока что близнецы не спешили к ним присоединяться, хотя мистер Стэнли сообщил им о приходе гостя, примеривающегося сейчас к тому, что еще плескалось на донышке кофейника – больше из еды на столике ничего не было. Даже сливок. – Не скажу, хорошо это или плохо, но дело, как ты сказал, ведет Чейз, – он перелил остатки кофе себе в чашку, положил сахар и тут же отпил. – Значит, деньги не понадобятся. Преступника будут брать при их передаче. – А как же Майкл? Разве не безопаснее?.. – попытался возразить художник, но его даже не дослушали. – Не безопаснее, – теперь и Санни посмотрел в направлении двери, проверяя, может ли свободно говорить на такие темы. – Я не хочу тебя пугать, но деньги в таких делах ничего не гарантируют. Разве что безбедную жизнь похитителя, и то не факт. Вэйд и сам это понимал, только принимать не хотел. В этой ситуации было слишком много неопределенности. Они не могли быть полностью уверены в том, что Майкл жив и сейчас находится именно с Мэйсоном. Связаться с ним не представлялось возможным, да к тому же не было никаких гарантий, что такое чудовище не повернет ситуацию в свою пользу. – Тебе надо заняться чем-то, пока мы ждем, – посоветовал Санфорд, заметив его душевные метания. – Почему бы не закончить картину? Вэйд посмотрел на него, потом замотал головой. Ну как он сядет и будет рисовать, когда творится такое? А Честер? Конечно, он сейчас с братом, но вдруг Вэйд будет ему нужен? Вдруг что-то еще случится? Приглашая адвоката, художник все-таки совершил ошибку. Нет, было полезно посвятить такого человека в это дело, но нужно было учитывать, что при желании он уболтает и самого дьявола, не посмотрев, что того не бывает! *** День выдался напряженным. Неугомонный адвокат сделал несколько звонков и сообщил, что освободил время для того, чтобы позаниматься бумагами Ланей, к тому же совершенно безвозмездно. Утверждение, что давно нужно было это сделать, звучало как-то неубедительно, ведь до сегодняшнего дня близнецам казалось, будто документы и так хранились у них в полном порядке. Тем не менее, проведя ревизию, Санфорд заявил, что им просто необходимо обновить парочку обветшавших экземпляров и подготовить ряд новых. – Немыслимо, что вы до сих пор обходились без всего этого! – добавил он, с аппетитом хрустя печеньем, которое даже не запивал чаем. – Завтра же наведаюсь на фабрику вместе с помощниками. А сейчас давайте-ка составим кое-какие заявления. – Я займусь документацией фабрики вместе с мистером Нэттли, – вызвался Честер, и Хавьер не нашелся, что возразить. – Будем ходить на работу по очереди, хорошо? Чтобы кто-то постоянно находился здесь. Теперь, когда день подошел к концу, а Чейз так и не позвонил, Хавьер по настоянию брата отправился в кровать. Как будто бы он смог бы заснуть наедине со своими мыслями! Санфорд напоминал ему о тех деньках, когда дядя Хью занимался их с братом образованием и так же усаживал их писать под его диктовку. Что-то будет, когда он узнает о том, что случилось с Майклом? Семья ему этого не простит. Хавьер сам себе этого не простит! И по кругу… Он уже начинал сходить с ума в темноте один на один со своими страхами и переживаниями. Снова появилась мысль пойти и напиться. И не так, как прошлой ночью, а по-настоящему, чтобы наутро его нашли валяющимся на полу на полпути к дивану или еще куда-нибудь, куда не донесли заплетающиеся ноги. Но он обещал Честеру. Заставлять его сообщать плохие новости родным будет так же неправильно, как не давать сейчас спать только потому, что ему самому уснуть не под силу. Тошно делалось от того, что все это он заслужил. Разве брат не чувствовал то же самое, когда он пропадал неизвестно где? Хавьер заставлял его переживать снова и снова, нисколько не заботясь о том, что поступает дурно. Утром он позвонит в участок, чтобы просто услышать голос Чейза, пусть даже сказать ему нечего. Хавьер даже не признается, как ему не хватает лейтенанта, чтобы не травить душу. А пока просто полежит на кровати и дождется рассвета. Задумчиво прокручивая на пальце кольцо, подаренное Чейзом, он еще раз подумал, что так будет правильнее всего. Он очень устал, но не сможет спать, просто постарается отдохнуть, чтобы не пугать своим видом близнеца. Однако темнота обволакивала, напрасно он задернул тяжелые шторы, но вставать и снова подхватывать их шнурами сил уже не было. Фабрикант бы уже не разобрал, открыты его глаза или закрылись, если бы кто-то не толкнул дверь, впуская немного света из коридора. Должно быть, дремота все-таки взяла свое в самый темный час ночи, потому что в спальню вошел детектив. Но почему Чейз, а не Мэйсон? Лань был уверен, что не увидит ничего, кроме кошмаров и именно Йен будет его монстром. Мужчина некоторое время постоял, привыкая к мраку, и принялся тихо раздеваться. Хавьер слышал шуршание ткани, шаги, стук пряжки ремня. Все было очень по-настоящему, но в то же время как-то нереально. Откинув одеяло, Цзян лег, так и не сказав ни слова. Он пах крепким табаком и незамысловатым кофе. Хотелось обнять, прижаться, убедиться, что это реально, но Хавьер не шевелился, выжидая, что будет делать полицейский и не превратится ли он в чудовище. Чейз на пробу коснулся его, осторожно, как будто боялся разбудить. Ладонь была прохладной, похоже, ночь выдалась не слишком теплой, за окном был слышен ветер, и небо, насколько мог судить Хавьер, снова затянуло – если бы луна не скрывалась за облаками, ее свет слегка пробивался бы по краям от штор. Полицейский обнял его, быстро согреваясь и не спеша оборачиваться кем-то другим. Может быть, потому что луна все еще не показалась? Она нужна оборотням для превращений. Ночь как будто стала спокойней, чего нельзя было сказать о настроении лейтенанта. Цзян уперся в его бедро, уже наполовину возбужденный, и Лань не утерпел – повернул к нему голову. Мужчины неловко столкнулись носами, а потом поцеловались. Хавьер почувствовал привкус крови. Чейз подрался? Какой странный сюжет для сна… Цзян вздохнул, как будто бы собираясь что-то сказать. Если сейчас он сообщит, что поймал Мэйсона, Хавьер не захочет просыпаться. – Хавьер, – сказал он вместо этого, заставляя все внутри снова трепетать прозрачными крылышками. – Тебе поспать надо. – Ничего не получится… – хрипло ответил Хавьер, невидяще уставившись в темноту. Как объяснить своему сну, что он и так уже спит и видит сон? И что будет, если все-таки уснуть во сне? От этих мыслей он ощутил явственное головокружение, как будто кровать, на которой они лежали, начала куда-то проваливаться. – Жэнни была права, когда сказала, что ей не нужен еще один труп, – непонятно проговорил полицейский, путая Хавьера. О ком это он? Какая-то женщина? И явно близкая ему, раз он так небрежно произносит это «Жэнни». Хавьер с ноткой грусти вспомнил, как долго полицейский избегал произносить его имя, но эта мысль долго не задержалась в голове, вытесненная другими. Кого-то убили? Это имеет какое-то отношение к Майклу? Лань совершенно ничего не понимал, а Чейз, не замечая, в какую растерянность ввергает любовника, продолжал говорить. – Мы так загоняем себя раньше времени, – это должно было прозвучать как веское доказательство? – Чейз, – снова попытался Лань, но лейтенант понял его тон по-своему. – Я… – последовала пауза, во время которой мужчина погладил его грудь и живот, плавно спускаясь ниже, – помогу. Хавьер с удивлением ощутил томление, медленно, исподволь овладевающее им, а ведь только что ему казалось, будто в душе не осталось места ни для чего, кроме горя и сожалений. В конце концов, это всего лишь сон, а значит, он непременно поддастся этим уверенным прикосновениям. Не то, чтобы он был против. Он хотел этого, но хотел по-настоящему, наяву. Здесь все было совсем не так, как обычно с Чейзом, когда желание захлестывало сразу и с головой, так что мало было поцелуев и укусов, чтобы выразить его. Хавьер окончательно удостоверился, что спит, и успокоенный этой мыслью, просто плыл по течению, позволяя Чейзу делать все, что он только пожелает, и наслаждаясь неторопливыми ласками. Было так хорошо просто обнимать любовника, чувствовать его, зарываться пальцами в его волосы, отодвигая падающую на лицо челку, после чего Чейз каждый раз небрежно целовал его и снова отстранялся. Ему было больно? Но как еще Хавьер мог показать, что не хочет, чтобы Чейз уходил и требовал так долго томиться в ожидании? Привкус крови давал ему ощущение реальности. Поэтому он снова и снова хотел целовать детектива, слегка касаясь языком ссадины на губе. Что могло с ним случиться? В любом случае Лань не успел придумать, как об этом спросить. Голова закружилась, но на сей раз это чувствовалось еще сильнее. Чейз почти проник в него. Наверное, полицейские лучше видят в темноте, иначе как он угадал, для чего используется содержимое небольшой баночки, беспечно брошенной хозяином спальни на прикроватной тумбочке еще несколько дней назад? Горничная, должно быть, тоже догадывалась, что там вовсе не какое-нибудь лекарственное средство. Прибираясь здесь, девушка старательно делала вид, будто бы этой вещицы просто не существует… впредь лучше не раскидывать подобные атрибуты, но сейчас это оказалось очень даже кстати. Сердце колотилось очень часто, так, что Хавьер не решался пошевелиться. Ему казалось, что еще немного, и он проснется. В этой же кровати. В пустой комнате. Один. Именно поэтому он до сих пор не откинул одеяло, под которым становилось по-настоящему жарко. Это сделал Чейз, когда начал двигаться, и это тоже походило на ласку. Интересно, он догадался, что Хавьер застонал вовсе не от чувства наполненности, а потому что Чейз погладил его? В следующий момент касание повторилось, заставляя порывисто вздохнуть. Он крепко, до вспышек перед глазами, зажмурился, но мелкая дрожь и странное чувство, пробегающее иголочками вдоль позвоночника, никуда не делось. Чейз проверял свою догадку? Ему нравилось, что Хавьер в его руках уже не может сдерживаться? Лейтенант заставлял Ланя снова чувствовать себя мальчишкой и желать близости, даже в такой, казалось бы, неподходящий момент. Тело требовало своего. А Чейз охотно экспериментировал с силой воздействия и искал особенно чувствительные участки кожи, полагаясь, в отсутствие света, на слух и тактильные ощущения. Лань уже был на пределе – так ему, по крайней мере, казалось – а детектив ни на минуту не забывал покачивать бедрами, заставляя забыть обо всем на свете. Как будто бы они где-то не здесь и плывут вместе по течению, которое слегка приподнимает кровать на волнах. А потом… они, должно быть, попали в водоворот. Напряжение, терзавшее его все это время, разом отпустило, и он ухнул вниз и забарахтался, теряясь во внезапно остром и ясном удовольствии, борьба с которым отняла оставшиеся силы. Он почувствовал, что его, как тряпичную куклу, укладывают так, чтобы удобнее прижаться, и сонную тяжесть обнимающей его руки. И это было последнее, что он запомнил, прежде чем проснуться.