Открой свою душу

Кто ты на самом деле, отрицательный герой?

      Искушение — самый сильный наркотик? Заблуждение. Это не более, чем порок, над которым со временем получаешь власть. Страх перед неизвестностью душит гораздо сильнее. Чувство неопределённости, точно какое-то наваждение, заставляет ощущать себя безумным, больным. И, кажется, каждый вдох дается с непомерным трудом. Сердце словно прожигает раскаленной кочергой. Кричать бессмысленно, никто не услышит, кроме собственного безутешного эха. Становится настолько невыносимо, что смерть кажется единственно верным решением. Остается лишь терпеливо ждать, когда эти мучения закончатся.Тебя рвет на части, ты просто не справляешься, осознавая, что уже давно… — Зависим?       Вопрос, обращенный в пустоту, глухим эхом отражается от стен мрачного помещения и надолго застывает в воздухе. Ответа не следует. Губы Драгона искривляются в неприязненной улыбке и тихо повторяют: — Зависим?       Снова тишина. Все таже тотальная темень вокруг и Драгон в самом ее эпицентре. Его взгляд равнодушно блуждает по собственным рукам, на которых так много оборванных жизней. Он помнит последний вздох каждой жертвы, всю ту ненависть, что вкладывал в каждое убийство, считая себя праведником, вершителем судеб несчастных. Так было всегда. Всю его осознанную жизнь. Но не сейчас… что-то изменилось. Он смотрит как-то иначе. В нем будто что-то надломилось. Что-то важное. На лице больше нет ни ярости, ни угрозы. Только невосполнимая тоска и одиночество. Он делает очередной шаг в темноту. Неспешно перемещается вдоль тусклоосвещенного бойцовского ринга. Останавливается в самом центре, обессиленно падает на колени, и, стараясь скрыть голову руками, вопит внутрь себя. — Я зависим тобой?       Душа его, подобно загнаному в угол зверю, мечется из стороны в сторону в поисках покоя. Болит. Но этого мало… боли недостаточно, слишком мало, чтобы заглушить то, что засело глубоко внутри и прямо сейчас разрывает по маленьким кусочкам. — Мне ещё никогда… не было так больно, — его голос дрожит и срывается, — и я не понимал… причины.       Драгон встает с колен, поднимает взгляд на чёрную боксёрскую грушу, свисающую с потолка и плотно зажмуривается. Секунда. Две. Три… Раздаётся удар. Второй. Третий. Стены протяжным гулом отликаются на нескончаемую череду ударов. Его мышцы напряжены, по оголенной спине и прессу стекает пот. Он улыбается, со свистом выдыхая воздух, открыто кричит, не замечая, как первые капли крови выступают из трещин разбитых кентусов, как делает тот самый шаг в бездонное болото ненависти, влекущей еще большую ненависть к самому себе. Но только он не мог… — Ненавидеть… тебя.       Пульс учащается. Сердце хаотично пропускает удар за ударом. Нескончаемо. Слишком болезненно, чтобы вновь подняться с самой темной части души и сделать хоть одно усилие для дальнейшего хода. С потерянным выражением лица он вглядывается в пустоту, не веря, не принимая такую реальность, где уже давно потерял душевное равновесие. — Я мог убить тебя, — шепчет вслух, — но не смог, — трет переносицу окровавленной рукой, нервно морща лоб, — не смог… прикоснуться к тебе.       Отчаяние лавиной обрушивается на него и безжалостно топит его в собственном же чувстве, уже давно пробившем брешь в выкованном годами хладнокровии. Всё превратилось в руины. И Драгон терпит поражение, в попытке скрыть это от самого себя. Не видит выходов. Судьба будто скалится ему в лицо, откровенно насмехается над ним. Дает ему всего какое-то жалкое мгновение на то, чтобы вернуть самообладание, заглушить этот нескончаемый гул пульсирующей крови в ушах. Всего какое-то мгновение — и оно нарушается хлопками ладони о ладонь. — Браво!       На секунду Драгон теряет понимание происходящего, стремительно оборачивается на голос, буквально выдернувший его из забвения, и, напряженно вглядываясь в сумрак, холодно цедит: — Ты…       Каблуки выбивают звонкую дробь. Едва различимый блик медленно скользит по залу и останавливается в тени, а потом от стены отделяется темный силуэт женщины. — Как все погано складывается, — ее губы шепчут рядом с его, и, склонившись к уху, ещё тише добавляют, — хладнокровный душегуб умеет чувствовать.       Драгон пальцами поднимает ее лицо за подбородок и окидывает брезгливым взглядом, словно перед ни человек, а грязь под ногтями. — Я ведь предупреждал… не попадаться мне на глаза.       Тишина. Женщина едва заметно улыбается. Глаза её насмешливо блестят и в них нет страха. — Ты мне угрожаешь? — Проваливай, — равнодушным голосом, лишенном хоть каких-то интонаций отвечает Драгон. — Не боишься пожалеть?       Драгон берет ее за запястье достаточно сильно и слегка притягивает к себе. — Одна попытка, — он говорит злым полушепотом, глядя на нее сверху вниз с отвращением, презрением, — у тебя есть только одна попытка… уйти.       По помещению забегало, завыло эхо злорадного смеха женщины. — Ты забывай кто перед тобой и на что я способна, — от яда и издевки в этом тоне Драгона передернуло, — может тебе напомнить? — он не отвечает, — как я разрушила твой дом, стены твоего дома, — его рука сильнее сжимает запястье женщины. Полный ненависти взгляд неосознанно встречается с ее — насмехающимся, безжалостным, — внесла раздор в вашу семью, — замечая, как сдерживаемые им из последних сил гнев и досада прорываются в нервном дрожании бровей, в суетливых движениях плеч и пальцев, её губ касается победная улыбка, — забрала у тебя все и… — Всего одно слово, — выдавливает из себя Драгон, нервно играя желваками на своем лице, — скажи еще только слово… — И что потом? — губ женщины касается очередная усмешка, — думаешь меня может остановить какая-то пресная угроза?       Вдох. Перед глазами Драгона встает красная пелена. Ярости? Или безысходности? Выдох. Хрупкая нить стойкости рвется на части, оставляя предел терпения позади. Один короткий миг колебания. Всего миг… и он срывается с места, грубо хватает ее за горло и агрессивно припечатывает к ближайшей стене. Долго смотрит на нее залитыми кровью глазами, не позволяя уйти или отвернуться. — Смеешь испытывать мое терпение!       Внутри него все бушует. Накатившая ярость пульсирует в жилах, сносит к чертям все мыслимые и немыслимые барьеры, застилает взор. — Ты… кха-кха-кха… такой же жалкий — женщина надрывно хрипит, пытаясь оторвать от себя его руки, — как и твоя мать…       Его глаза становятся ещё чернее, ещё глубже и сверлят ее-красные от слез. Равнодушно наблюдают, как запасы кислорода в легких женщины потихоньку иссякают, а в воображении вереницей проносятся картины, как мама одаривает тёплой улыбкой, крепко сжимает его пальцы в своих дрожащих… слуха касается нежное: «я всегда буду рядом». Он прикрывает веки, мотнув головой пару раз, а потом… потом слышит протяжное:       «Наш сын никогда не станет таким чудовищем, как ты!»       Все меркнет перед глазами.Шум и посторонние звуки вдруг исчезают. Тьма снова заполняет помещение, оставляя Драгона наедине с самой чёрной частью его прошлого. Раздаётся выстрел. Сердце пронзает острая невыносимая боль. Ещё один. Дыхание становится рванным, каким-то неестественно зверинным. Очередной выстрел… последний. Становится тихо. Совсем тихо. И только приглушенный крик… яростный крик Драгона в одночасье разрезает воздух холодной сталью. Он лихорадочно моргает, будто пытается проснуться, отогнать воспоминания, раскалывающие сердце пополам, но реальность все та же. Та же пустота, та же зыяющая дыра в груди… и острое желание свести со свету причастного к этой боли. Она перед ним. Причина боли… перед ним. Беспомощно трепыхается в его мертвой хватке оторванными от земли ногами, бьется словно в агонии. Пальцы сами непроизвольно намертво сжимаются на горле, не отпускают всего считанные секунды, а затем бесцеременно швыряют ее лицом вниз. Всего одна неудачная попытка подняться и Драгон быстро оказывается прямо у нее за спиной, отрезая последний путь к бегству, хватает за волосы, и оттягивая голову назад, раскаленным дыханием рычит прямо рядом с ухом: — Я могу свернуть тебе шею прямо сейчас. — У тебя было на это триннадцать лет! — с губ женщины срывается истерический смех, периодически переходящий в душащий кашель, — для меня все могло… закончится тогда, когда тобою двигало желание отомстить — она едва выговаривает слова: хрипит, болезненно морщится, хватая себя за горло, — но ты не смог спустить курок, не смог убить… меня, Ким Химчан. — Не смей! Слышишь?! Не смей называть меня так! — от разъяренного крика голос Драгона ломается, на лице проступает бледность, выделив резкие черные тени под глазами, — Химчана больше нет! — он ударяет по каменной стене, раздирая кожу на костяшках и медленно втягивая воздух, одним коротким рывком разворачивает женщину к себе, — он умер вместе с матерью тринадцать лет назад! Это ты… это все ты, — шепотом, — ты нас убила, Ли Джиен…

***flashback***

— Открой, мама, прошу! Открой! — пятнадцатилетний смуглый мальчик отчаянно стучит кулаками по двери, изрешеченной пулями, — я-я слышал выстрелы, — он начинает заикаться от вспыхнувшего страха, — видел, как отец шел за тобой и стрелял… ч-что происходит? — его тихая мольба, стремительно лишившая остатка сил, заставляет припасть к холодной стене и сползти по ней на пол, — не молчи…       Тишина по ту сторону. Минута за минутой мучительного ожидания проходят как в тумане. И когда надежды, казалось, почти не осталось, дверь вдруг со скрипом отворяется. Мальчик заторможенно поднимает влажные глаза, на дрожащих ногах встаёт с ледяного пола и, часто моргая, не сразу решается сделать шаг внутрь. — Папа, — одними губами произносит мальчик, заметив в полностью обесточенном помещении среди разгромленной мебели родителя, сидящего на мраморном полу и безвольно закинувшего руки на согнутые в коленях ноги. Повсюду капли крови, — что происходит? —       Отец ненадолго задерживает на нем отчужденный взгляд и тут же отворачивается, не переставая насвистывать себе под нос какую-то мелодию, словно умолишенный. — Где мама? Она кричала… ч-что ты, — голос мальчика бесконтрольно дрожит, — что ты с ней сделал?       Медленно проведя окрававленным большим пальцем по нижней губе, мужчина вдруг холодно рассмеялся, оставив вопрос без ответа. — Ты не мог… это какая-то ошибка.       Первая слеза скатывается по щеке, но мальчик быстро её смахивает, стараясь сдержать накатившую волну отчаяния, чтобы окончательно не рассклеиться. В голове всплывает тень самой страшной мысли: «Этого не может быть…»       Отрицание. — Химчан, сын мой, я… — тихо обращается к нему отец, наконец нарушив затяжное молчание. — Скажи, что я ошибаюсь!       Волнение, так крепко удерживаемое мальчиком на грани сознания до, накрывает невероятно мощной волной. Тело охватывает слабость, в голове что-то болезненно пульсирует. Руки слегка подрагивают — Это я совершил ошибку! — хладнокровно цедит отец, непрерывно глядя в пустоту нездорово сверкающими глазами, — я виноват в том, что позволил твоей матери… — шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы, — сделать из наследника клана «Сириус» слабака — легкую мишень для хищников. — Ты… — голос Химчана сильно дрожит. Отец, медленно сомкнув и разомкнув веки, равнодушно смотрит в потолок, точно потерял интерес ко всему, что происходит, — ты убил… маму? — Да, — беспристрастно цедит тот.       Тишина. Время для Химчана, казалось, остановилось. Разум в одночасье окатывает такой ненавистью, что он замирает, не зная что с ней делать. Его голова кружится. Легкие выдают лишь скудные порции кислорода, заставляя дышать мелко и часто. Неизвестно прошли минуты или часы, прежде, чем какая-то слабая вера в невозможность происходящего заставляет повторить вопрос, ответ на который он знает, но почему-то спрашивает снова: — Ты убил маму? — Да, — все также беспристрастно отвечает отец и заторможенно кивает в сторону закрытой ванной комнаты, — там.       Сердце мальчика пропускает болезненный удар. Второй. Третий. Он срывается с места и бесконтрольно мотая головой, не веря, не принимая такую реальность, суматошно дёргает дверную ручку, не сразу поддавшуюся натиску. Валится с ног, оказавшись за ней. — Мама…       Накатившие отчаяние и ужас разом выбивают весь воздух их лёгких. Затылок пронзает резкая боль. Страшная картина произошедшей трагедии вдруг ярко возникает перед ним, вспыхивает ярким пламенем: изрешеченное пулями окрававленное платье, закрытые веки, бледная кожа, покрытая свежими синяками, гематомы по всему телу и Beretta 92 у израненных ног матери. Химчан чувствует тяжёлую тошноту. Прижимает ко рту кулак, ощущая, как по щекам нескончаемым градом катятся слезы. — Нет…       Воздух пропитан металлическим запахом крови. Смерти… Склонившись над бездыханным окрававленным телом матери, Химчан бережно берет её все еще тёплые руки в свои. Беззвучно вопит внутрь себя. — Пожалуйста, открой глаза… я-я умоляю…       Чувствует прикосновение на своем плече. Не оборачиваясь, отталкивает руку отца и выдавливает из себя на грани слышимости: — Как ты мог?       Отец отводит хладный взгляд в сторону и бормочет невнятно: — Она боялась, что ты станешь таким же… как я, — у Химчана, который не в силах обернуться на него учащается пульс, — считала меня чудовищем… и хотела сдать властям. Разрушить все, выстроенное мною на руинах, — тяжело вздыхает, прекращая смотреть на безжизненное тело жены, — мои руки по локоть в крови… весь мой бизнес строился на бесчисленных убийствах, в лучшем случае шантаже и подкупе, — кусает губы, — когда твоя мать Ли Дуна узнала эту темную сторону моей жизни, то захотела изменить меня, мой образ жизни, — едко ухмыляется, — слепо верила, что сумеет спасти мою прогнившую насквозь душу… и не понимала главного, что тьма, когда-то поглотившая меня, не отступит…       Взгляды отца и сына, всего на мгновенье воссоединяются в безмолвном диалоге. Химчан не выдерживает первым. Крепко зажмуривается. Боль от потери так сильно поглощает его, что выжигает все прочие чувства. Ничего не осталось внутри. Там разверзлась настоящая бездонная пропасть. — Скоро я присоединюсь к ней, — мужчина бросает нечитаемый взор на мальчика, — метостазы слишком быстро распространяются по моему организму. Химиотерапия больше не помогает, — застывает у двери, придерживаясь обеими руками о дверные рамы, едва заметно побледнев, — эта зараза почти подобралась к моему рассудку, — перед глазами Химчана в тот же момент все начинает качаться, плыть, — у тебя больше нет матери и скоро не будет отца. Все, что я могу тебе дать… — Не вернет мне мать! — Химчан кричит, кричит так, что его низкий голос срывается. — Она не оставила мне выбора. — Выбора? А разве он у нее был? — — тихо хрипит сын, — мамы больше нет… — сгибается пополам и невольно прижимает руки к своей груди так крепко, будто пытается выдавить из нее всю терзающую горечь, — из-за тебя…       Тишина разом накрывает сознание двух некогда родных людей. Безликое беззвучие затягивается в крутое русло, подобно шумной реке, просачиваясь сквозь завалы разрушенной стойкости Химчана, бесконечно теряясь во мраке, почти поглотив пошатнувшийся рассудок. От мыслей становится совсем плохо, а темнота все сильнее разрывает брешь в груди. Он смотрит на бледное лицо матери, пытаясь ухватить уходящее тепло ее сердца. И словно, сквозь сон, слышит отца: — Утрата учит смирению. Заставляет переосмыслить собственное существование, сделать выбор — идти дальше или сдаться, даже не сделав попытки вырвать из себя цепкое, ломающее отчаяние. Возможно, ты сотрешь из своей памяти меня, но я не позволю тебе забыть свое предназначение… Ты — будущее клана «Сириус». Запомни этот день, день, когда имя Химчан, данное твоей матерью, умерло вместе с твоим прошлым, а на его место пришел иной Ты.       Когда казалось, что больнее ранить нельзя, что в душе проломлена самая большая опора, Химчану наносят новый удар. Гораздо страшнее боли от жестокой правды, стоящей за словами отца. — Скоро все будет по-другому, Ким Химчан, — вдруг, долетевший до его слуха тихий женский голос заставляет замереть на месте и задержать дыхание, — все изменится. Ты… станешь другим.       Химчан не отрывает взгляда от матери и больше не может остановить слезы. И каждый его всхлип становится громче предыдущего, пока они не превращаются в гневные вопли. Он больше не властен над собой, своим рассудоком, своим телом. И снова звучит этот голос… голос, возникший из ниоткуда, и так сильно давящий на остатки здравого смысла. — Хочешь ты того или нет… теперь я займу место Ли Дуны.       Он смотрит на любовницу отца, чувствуя такие отвращение, ненависть, каких никогда раньше не испытывал. И, не отдавая себе отчёта в том, что делает, хватает пистолет с пола и целится ей прямо в голову. — Ты!.. Это все ты!       Химчан в истошно кричит, а в груди с каждым вздохом растет дыра, которую никогда теперь не заполнить. Отец и Она… стоят так близко, тесно переплетя пальцы рук, глядя друг другу в глаза, что практически соприкасаются. — Ты разрушила мой дом! — Разрушила? Всего лишь ускорила неизбежное, — её губ касается довольная улыбка, а зрачки направлены прямо на него, — чего же ты ждёшь, Химчан? Стреляй!       Что-то чёрное, злое, неумолимое, так долго сдерживаемое внутри, разом впитывается в измученное сознание Химчана: растерянного, полного гнева, ярости, но все еще не способного спустить курок… отделаться от скребущего чувства беспомощности. — Придёт время и ты заплатишь за все, Ли Джиен…       Не в силах понять, не в силах даже больше находится рядом с этими людьми в одном помещении, Химчан бросает пистолет с последней пулей в барабане и убегает прочь.

***end of flashback ***

«Придёт время и ты заплатишь за все, Ли Джиен…»       Снова флэшбэк и очередная дезориентирующая вспышка головной боли. Медленно, словно змея, из воспоминаний Драгона откапывается одно… самое старое: надменная улыбка Ли Джиен, холодный безжалостный взгляд отца и голос… голос отчаявшегося ребенка, даже не подозревающего, как сильно изменится его судьба. — «Если мужчина не готов убивать и быть убитым — он не мужчина и в тем более, не воин», — Джиен кривовато усмехается, тут же возвращая лицу прежнее бесстрастное выражение, — он просто червь, как и ты — жалкий наивный мальчишка, позволяющий себе чувствовать, — руки Драгона непроизвольно ослабляют хватку, — ты все тот же червь, Ким Химчан, не способный пойти против предсмертного желания отца. Не находящий в себе смелости спустить курок и убить… меня, — Драгон смотрит на нее долгим, пытливым взглядом. Каким-то пустым. Неживым, — больше всего в людях я ненавижу слабость, а ты сплошное её проявление. — Не твоё прошлое решает, кто ты, а твоё настоящее. Лишь ты один выбираешь кем жить, а кем умереть, — он говорит злым полушепотом, — но не ты. Ты лишена такой роскоши, как выбор… и твоим палачом буду я, — его слова, брошенные суетливо, рвано, попадают прямо в цель. Она впервые боится. Боится его. Боится потерять все, что имеет. Не хочет умирать. Не сейчас. Он это чувствует. — Если со мной что-то случится… что угодно — ты обречён! — И что же ты сделаешь? Натравишь на меня «цепных псов» отца, приставленных защищать тебя? — кончики его пальцев мазнули по ее щеке, заставив вздрогнуть, — жаль тебя разочаровывать, но нельзя убить то, что уже мертво. — Разве я сказала, что хочу убить тебя?       Драгон отталкивает Джиен и вновь подходит к ней, опускается на уровень её лица и произносит: — Твои глаза… об это говорят твои глаза, так сильно жаждущие убрать единственное непреодолимое препятствие на пути к абсолютной власти над «Сириус». — Не всегда истина лежит на поверхности, — Джиен поднимает на него свои спокойные и бестрасстные глаза, — думаешь, я настолько глупа, чтобы открыто выступать против единственного наследного главы клана «Сириус»? — на ее тонких губах играет очередная надменная усмешка, — предпочитаю уничтожать таких как ты изнутри: по кусочкам, растягивая удовольствие, медленно, с упоением, наблюдать за тем, как насквозь прогнившие души, лишённые даже малейшего света, один за другим окружают обрывы… ошибки, неверные шаги и проявленная слабость, грозящая опасностью сорваться вниз. В пропасть, — ее шепот с каждым словом все глубже проникает в самое сердце Драгона и говорит о том, как все паршиво складывается, — и ты на самом дне этой пропасти, потому что я наконец прознала твою слабость.       Тишина. Мёртвая тишина, застывшая в своей тягучей скорби вместо ответа. — Суен… Пак Суен, — Джиен выдерживает паузу, не сводя с него глаз, — это ведь она… твоя слабость.       Джиен делает к нему первый шаг… — Ты заходишь слишком далеко в своей ненависти ко мне, — низкий хриплый голос Драгона передаёт больше, чем он решает сказать. — Но ты зашел дальше, когда позволил себе привязаться к той, кто должна была умереть. — Лезешь туда, куда не следует, не так ли?       Он думал, что его сердце давно умерло для всякого другого чувства, кроме ненависти, желания безжалостно растоптать тех, кто сломал прошлое и продолжает ломать настоящее. И когда, казалось, больше ничего не осталось, им впервые за столько лет овладевает страх потерять контроль над собственными чувствами. Страх потерять кого-то, вдруг ставшего таким важным… для него.       Второй. — Меня не волнует, что творится в твоей обезумевшей душонке. Имеют значение только последствия, способные затронуть меня, — угрожающе шипит Джиен, — ты сохранил жизнь девушке, которая вместе со своим дружком Мин Юнги добыла доказательства против деятельности всего клана. — И если что-то пойдёт не так, что угодно…       Третий.       Драгон обрывает Джиен на полуслове, резко хватает за воротник и притягивает к себе, заставив подняться на цыпочки. — Уже! Все уже идет не по твоему плану! — его грудь тяжело вздымается, мышцы болят от напряжения и усталости, — все давно рушится! Тогда почему ты все еще не убегаешь, как крыса с утопающего корабля?!       На лице Джиен играют желваки, но она отвечает спокойно, пусть и с долей досады, вызванной необходимостью признаваться в этом: — Неужели ты все ещё не понял?.. То что меня держит здесь куда сильней моей ненависти к тебе. Власть, деньги, признание «своей» в самых крупных кланах Сеула — всего лишь жалкая подачка твоего покойного папочки! Этого недостаточно, мне нужно больше!.. Мне нужен Ты… Пока ты в игре, Ким Химчан, у меня гораздо больше шансов сорвать куш куда более перспективнее, чем «Сириус». — Назови мне хотя бы одну причину, — их лица оказываются так близко, что Драгон переходит на шепот, — почему я должен тебе помогать? — У тебя нет выбора, — Джиен отвечает также тихо, — тебе придётся.       Драгон больно берет ее за волосы одной рукой, а второй приставляет нож к горлу. — Даже так?.. — спрашивает он едва слышно, склонившись к ее уху, — так заставь меня.       Она еле уловимо улыбается. — Всегда… слышишь? Я всегда добиваюсь всего, чего хочу.       Он слегка надавливает ножом на горло, оставляя на коже порез. — Ты делаешь все, абсолютно все для того, чтобы умереть поскорее.       Драгон едко ухмыляется, а в голове мелькает только одна мысль… «Убить».       Шум и суета исчезают. Уши закладывает тотальное беззвучие, в котором отчетливо слышатся шорохи, топот ног, распалзающихся по всему помещению. Драгон окидывает беглым взглядом, полным отвращения и презрения, образовавшееся плотное кольцо вокруг него из людей собственного клана. Его людей… давно присягнувших ему на верность. У него разом пропадают все чувства: ни страха, ни волнения, никаких размышлений. Только лёгкое напряжение и готовность кинуться вперёд. Перерезать горло каждому, абсолютно каждому предателю. — Ошибаешься, — Джиен шепчет очень тихо, но Драгон улавливает каждый звук, — я делаю все, чтобы выжить.       Ледяные пальцы почти невесомо касаются прохладных ладоней Драгона и одним резким движением отбрасывают их, она хочет уйти, но он не позволяет, крепко стиснув её запястье. Наёмники реагируют молниеносно, наставляя на него свои пушки. Сердце пронзают десятки лазерных прицелов. — Каким… каким будет твой первый шаг?!       Драгон произносит это вслух, заведомо зная, что ответа не получит. — Скоро… очень скоро ты узнаешь, — Джиен откровенно смеётся ему в лицо, — кому смерть наконец-то раскроит свои объятия, — внутри Драгона все замирает от разрушительного осознания, которое обрушивается прямо сейчас. Он проигрывает, — но мы с тобой, к счастью, пока не входим в круг ее интересов. — Ни тебе решать, кому жить, а кому умереть! — его голос срывается на крик. И в этом крике нет ничего, кроме чистой животной ярости, — Пак Суен моя цель и я самолично закончу начатое!       Драгон блефует. Разум застывает и он не может придумать, что делать дальше… — Какой догадливый, — Джиен самодовольно хмыкает, — ты настолько уязвим сейчас, что даже не пытаешься скрыть свою одержимость ею.       Гулкий смех Драгона вдруг заполняет всю комнату, глухим эхом откликается от стен помещения. И в этом смехе есть что-то истерически-жалкое, разочарованно-доброе и черти знает что ещё. — Одержимость?.. — он не перестает смеяться. Взгляд становится все более растерянным, нож дрожит в его левой руке, а правая все ещё удерживает Джиен. — Одержимость, равносильная безумию, — презрительно улыбнувшись, она небрежно высвобождает свою руку, — Ты больше не властен над собой. Ты на грани… совершения очередной ошибки, — недостаточно. Слов недостаточно, чтобы доказать обратное и Драгон это осознает, — а «Сириус» не прощает ошибок. И всегда… слышишь? Всегда доводит дело доконца. — Какую бы игру ты не затеяла, у тебя ничего не получится!.. — А ты попробуй, — Джиен прищуривается, глядя на него, — остановить меня…       И одним коротким взглядом скользнув по наемникам, сухо произносит: — Сделайте все, чтобы он не смог покинуть это здание, но не убивайте. Пока…       Драгон, отрезанный от неё десятками вооружённых людей держащих его на мушке, без всякого сожаления бросает нож, который вонзается в дверной косяк, пролетев всего лишь в сантиметре от её лица. — Последнее предупреждение. В следующий раз я не промахнусь. — Знаю…       Она даже не смотрит. Разворачивается и уходит. Массивная дверь закрывается следом за ней почти бесшумно, погружая пространство в тишину — такую звенящую, поглощающую все звуки, как в вакууме, инородную и странную. Драгон переводит взгляд на группу наемников, лихорадочно обдумывая план дальнейших действий. И короткое мгновение спустя чувствует, как его крепко хватают и окружают несколько человек, и, хотя ему удаётся ловко отключить удерживающих его «предателей» и контратаковать одного в голову, удачно отбивать нескочаемую череду ударов нападающих со всех сторон, все же выносливость в какой-то момент подводит, и что-то металлическое тяжёлое тотчас ударяет его по спине. Тело пронзает острая режущая боль. Мускулы спазматически напрягаются. Он не успевает среагировать и боль снова повторяется. Ещё и ещё раз.К концу второго десятка у него сбивается дыхание, он начинает делать паузы при вдохе, постепенно позволяя темноте заполнить пространство, и вскоре теряет сознание…

*** Тем временем… Академия искусств.***

— Ты в порядке? — Юнги бережно держит руки Суен в своих, крепко и смотрит как-то трепетно, влюбленно… старясь не упустить даже малейшего изменения ее выражения. — А разве есть причина быть «не в порядке»? — она улыбается, зарываясь в его объятия, впервые, по-настоящему счастливая, — судьба хочет видеть, как раз за разом я падаю на колени, сдаюсь, — молвит почти бесшумно, — но сегодня… я планирую ее разочаровать. — Поначалу есть только темнота, — Юнги аккуратно приподнимает лицо Суен за подбородок. Смотрит так, словно заглядывает в самую душу, — вязкая, удушающая и плотная настолько, что трудно дышать. Тебя кидает из стороны в сторону. В голове настоящая разруха и всего один вопрос… — Есть ли свет в конце этого пути? — цитирует неозвученное она. Юнги кивает. — Люди бояться сформулировать свою мечту, потому что это кажется им невероятным, — хрипло продолжает он, — я поймал себя на мысли, что возможно все, все что угодно, абсолютно, — его голос стихает под конец, — все зависит только от цены, которую ты готов заплатить. Но это, как правило, не деньги.       Юнги крепче прижимает ее к неровно вздымающейся груди, заметно нервничает. И тихо спрашивает: — Скажи, стоит ли снова терзать свою душу? — Суен вопросительно поднимает на него глаза, — ты упорно трудишься, чтобы пройти прослушивание, — тут же шепчет в ответ он, — стать трейни и в конце всего пути попасть на большую сцену, но… музыка… эта самая музыка и делает тебя несчастной, я же вижу.       Юнги смотрит серьёзно, точно пытаясь одним взглядом доказать правдивость своих слов. Без преувелечений. Так как оно есть. — Ошибаешься…       Ложь. Суен делает вид, что в порядке, с трудом скововывая незримую тревогу в самой глубине беспокойного сердца. Ощутимо дрожит. Все будто плывет перед глазами и сквозь эту пелену слышится отчетливо: «Не лги мне, прошу…эта недосказанность сводит меня с ума». — Юнги… — Суен, — его голос звучит настойчивее, — не знаю как это объяснить, но что-то подсказывает мне, какое-то внутреннее чувство, что проходя весь этот путь, ты жертвуешь настоящими мечтами. И заключаются они далеко не в музыке…        Суен пытается успокоить дрожащее дыхание. Бессмысленно. Ничего не помогает успокоить поток эмоций, в один миг ворвавшихся в ее голову. Юнги смотрит на нее завороженно, с предыханием, как на нечто важное. — Ради чего?.. или кого ты так мучаешь себя? — почти бесшумно хрипит он. — Каждый день… я задаюсь тем же вопросом, каждый новый день, — произносит на выдохе она, — и даже сейчас не уверена, стоит ли оно того?       Суен прикусывает щеку изнутри, чтобы сдержать слезы, рвущиеся наружу, и шепчет скорее себе, чем кому-либо ещё: — Извечная борьба со страхом… страхом не успеть вернуть утерянное время. Путь, полный надежд и веры, что все еще можно изменить, как-то спасти, исправить… я прохожу ради встречи с мамой, которая ушла, когда мы с братом были детьми… и в этой борьбе я всегда была очень одинока. Никто не был способен понять меня. Никто не знал, через что я прохожу. Никто не догадывался, как тяжело, как сложно притворяться счастливой там, где все так чуждо. Мне казалось, что так проще, легче…       Юнги смотрит на нее с выражением глубокой тоски в темных глазах. Он, как никто другой, понимает, что со страхом не нужны разговоры. С ним сражаются в одиночестве, по ночам, заглушая все посторонние звуки и сжимая кулаки, оставаясь наедине с собственной тенью. Ему ли не знать какого это быть ненужным и изо всех сил тянуться к прошлому, где тебе никогда больше не будет места. И так сильно боится не справится, упустить тот момент, когда сделав шаг в неизвестность, способную утянуть в пучину тотального одиночества, где так долго томилась его беспокойная душа, Суен сломается… Он так боится не успеть протянуть ей свою руку. — Пройти дорогу, ценою стольких лишений… чтобы заставить собственную мать идти к тебе навстречу? — выдерживает паузу, захлопывая и снова раскрывая веки, — _ неужели недостаточно того, что ты просто ее дочь?       Его чуткие слова трогают Суен — внутри нее словно что-то обрывается… — Юнги, я… — Остановись, если тебе так тяжело…       Он молчит. Суен выглядит растерянной. — Столько лет… так много лет я искала хоть малейшую зацепку о матери. Я даже не знаю жива ли она, понимаешь?.. — она бродит по отчаявшемуся лицу Юнги беспокойным взглядом и непонятно дышит ли в тот момент, — Я-я не могу… я просто не могу не попробовать воспользоваться шансом, обратить на себя внимание, доказать… что вопреки всему, я все ещё жду. Жду встречи с ней…       Стараясь скрыть нахлынувшую тоску, Суен упорно отворачивается от Юнги. Мельком скользит взглядом по табличке с надписью: «Прослушивание YG Entertainment. Bighit Entertainment». Ломает себя изнутри, стараясь вычеркнуть из памяти максимально ранящее «неужели недостаточно того, что ты просто ее дочь» — истину, слетевшую с уст Юнги. Истину, которая сумеет уничтожить в ней веру во все самое светлое, чего так отчаянно жаждет неспокойная душа. Она чувствует его рванное дыхание, прикосновение пальцев, не способных удержать, у своих плеч. Слышит шепот, прожигающий каждую клеточку бледной кожи, его шепот на грани безысходности: — Ты даже представить себе не можешь, как сильно я боюсь тебя потерять.       Сколько же боли и отчаяния в этом предложении. Вспоминать о том, что Юнги лишился всех, кого когда-то любил, невыносимо. Причинять боль, тому, кто испытал ее сполна. Невыносимо. Она должна. должна выдержать, чтобы бы её не ждало по сторону двери. Она должна рискнуть, хотябы попытаться найти ответы на мучавшие ее вопросы, чтобы идти дальше. Ради успокоения. Ради Юнги… Ради того, чтобы их совместные мечты не превратились в прах воспоминаний. — Могу, — признается Суен, понятия не имея, как справиться с глухим криком внутри, — потому что чувствую тоже самое…       Несколько минут полной тишины и их взгляды вновь встречаются. Вдох-выдох. — Я буду уважать любое твое решение и выбор, — Юнги все сложнее притворяться спокойным, произнося подобное вслух, — клянусь, я смогу принять любую реальность, — молчит всего несколько секунд, — кроме той, где тебя не будет… — дыхание Суен тоже рваное, сердце становится шумным, гулко звеня в голове, — когда от всего, что свалилось на тебя, ты дойдешь до состояния, что уже не сможешь выдержать, прошу, маленькая, — обхватив ее лицо своими ладонями, трепетно покрывает едва ощутимыми поцелуями, — остановись и оглянись. Там позади тебя всегда буду я.       Юнги, будто пытается огородить Суен от удушливой волны безысходности, способной накрыть с головой. Он берет ее ладони в свои и кладет в них что-то блестящее. — Моя счастливая монета… подарок отца, — на его глазах проскальзывает мимолетная грусть, — талисман, когда-то исцеливший мою душу. Теперь я намерен исцелить твою… — легкие улыбки, тронувшие губы обоих, придают немного тепла холодной атмосфере, — позволишь?       Суен кивает, крепче сжимая монету. Неведомая давящая моральная тяжесть напрочь убивает и без того пошатнувшийся внутренний покой. Странное предчувствие, что это прослушивание принесет ей лишь новые страдания, напрочь выбивает Юнги из душевного равновесия. И пусть разум кричит, что все происходящее неизбежно и нет никакого желания, но ему ничего не остается, только отпустить, какой бы крутой поворот не ждал ее за дверью зала прослушивания. — Мне пора…       Суен надо торопиться, но разум будто отказывается подчиняться, хочет быть здесь. Рядом с Ним… — Всего минуту, — Юнги понимает, что так не следует поступать, но пальцы, словно не по собственной воле, отказываются отпускать её, — останься со мной еще на минуту…       Его тёплое дыхание и то, как прозвучали эти слова в его устах, заставляют Суен содрогнуться. Внутри что-то больно обжигает. Сложно. Безумно сложно видеть его беспокойное выражение лица сейчас. Это слишком… — Целую жизнь… я готова провести с тобой целую жизнь.       Она осторожно высвобождается из его объятий, терзаемая жалостью, ненавистью к себе, делает шаг к двери, поворачивает дверную ручку и с бьющимся в горле сердцем входит в темное помещение.

***

      Вязкая тьма всё сильнее поглощает, всё труднее становится раскрыть глаза, всё неразличимее становятся крики. Отдалённые мягкие шаги, пробирающиеся в остатки едва уловимого сознания тонкими нитями, становятся почти осязаемы. Зудящий рой мыслей вдруг покидает голову, уступая место тишине. И в этой тишине Драгон чётко понимает, что рядом кто-то есть… — Очнись! Черт бы тебя побрал! — пробивается сквозь темную дымку сна чей-то надоедливый грубый мужской голос, — проверь его пульс, Дэхен! …неразборчиво…       Внутри помещения стоит кромешная темнота, но полураскрытые веки Драгона на доли секунды улавливают очертания людей, пытающихся привести его в чувства, а затем мягкая, спасательная тьма снова удушающе сгущается. — Пульс прощупывается! — отвечает встревоженный Дэхен, — но, брат, ему здорово досталось. Его спина…на ней живого места нет! — Черт! Черт! Мы не можем здесь долго оставаться, не можем так рисковать! Ли Джиен так просто не оставит то, что мы сделали с ее людьми, — обреченно бросает Енгук, — надо просто найти эту гребанную аптечку! Она должна быть где-то здесь… — Енгук, ему нужен врач! — настойчиво перебивает брата Дэхен, — Вдвоем мы не справимся!       Драгон едва ли слышит дальше слова, но практически сразу, чувствует как две пары мужских рук уверенно подхватывают его и куда-то уводят. Он до боли сжимает пальцами запястье Енгука. — Нет… — хрипло выдавливает из себя Драгон, наконец полностью раскрыв веки и почувствовав, что блики света уже не так больно режут глаза, — мне не нужен врач… мне надо спешить…в академию.       От неожиданности Енгук и Дэхен останавливаются. — Ты себя слышишь?! — недоумевает Дэхен, — Какая к черту академия?! — Пока ты тут прохлаждался, — подхватывает Енгук, — мы спасали твою задницу от наемников Джиен. Хочешь чтобы все оказалось напрасно?!       Словно борясь с каким-то чувством, Драгон сжимает челюсть и отворачивается. Резко отталкивает руки, удерживающие его, шатаясь доходит до умывальника, игнорируя летящие ему вслед нарекания парней, и, ополоснув лицо ледяной водой, болезненно улыбается своему отражению в зеркале. Слишком долго… Боль, выстроенная тяжёлыми воспоминаниями, в одночасье накрывает его с головой, стоит ему всего раз заглянуть в собственное отражение. И То, что он видит… вряд ли похоже на взгляд здорового человека. — Будь ты проклята, Ли Джиен! — он медленно прислоняется лбом к стеклу. Отчаянно. В иступлении. Кричит внутри себя, заторможенно стуча по стене кулаками. Просто не справляется, — почему это со мной происходит? — шёпчет на грани вопля. Всего минуту раздумывает прежде, чем поднимает веки, стараясь пробиться через десятки заслонов и защит, воздвигнутых пятнадцатилетним Химчаном по ту сторону зеркала. Прежде, чем поворачивается к собственному прошлому спиной, сжимая крепче кулаки, — почему…почему мне не плевать?       Время на часах АМ 11:25. Хочется провалиться обратно в небытие, перечеркнуть эту непрошенную реальность, это острое чувство сожаления, делающее дыхание рванным, колющим. Все словно стало черно-белым, каким-то натянутым. Драгон невольно стискивает зубы, не переставая корить себя за то, что упустил Ли Джиен, человека способного закончить то, на что у него не хватило смелости. Человека, способного убить… Суен. — Вы двое, — нарушает молчание Драгон, даже не глядя на братьев. Смятение в его глазах сменяется какой-то странной, мучительной решимостью, — уезжайте прямо сейчас. Притаитесь где-нибудь за пределами Кореи. Я сам со всем разберусь. — Чертов ты ублюдок! Мы не собаки, которых можно легко прогнать, после всего пережитого вместе! — не выдерживает Енгук и с перекошенным от ярости лицом хватает Драгона за шиворот и с силой разворачивает к себе, — когда ты успел стать таким неблагодарным дерьмом? — Это же самоубийство! — добавляет встревоженный Дэхен, — одумайся! — Причина, — Енгук буквально прожигает Драгона взглядом, — мне нужна стоящая причина, способная оправдать твое безрассудство. — Какого ответа ты ждешь, Енгук? — обычно властный, решительный голос Драгона, отягощенный не высказанными мыслями, звучит устало и подавлено. — Мне нужна правда, просто правда.       Глаза Драгона открыты, но в них отражается такая жуткая пустота. — Поверь, ни тебе ни Дэхену лучше не знать… правду.       Перед глазами сменяются лица: молящие, осуждающие… — Если и существуют тропы, ведущие к безумию, то их совершенно точно рождает женщина, — вдруг бросает Дэхен.       Они знают. Братья давно знают правду. Но молчат все это время, потому что ждут, когда Драгон сам признает, осознает в какую яму себя загоняет. Но он все также не решается произнести имя той, которая стала для него олицетворением всего лучшего и святого. Той, кто стала его… личным безумием. Упорно отрицает, что именно возникшие чувства принесут боль и ему, и той, кто разделит их с ним. Именно поэтому никто не утешает, никто даже слова ободрения не произносит. — Пожалуй, стоит смириться с тем, что не все финалы нам будут известны, даже если у истока стоит женщина, — Драгон произносит эти слова с улыбкой, в которой нет жизни. В ней лишь горечь, обнажающая усталость от того, что он слишком долго ведёт битву, которую кажется невозможно выиграть. — Надеюсь, она того стоит… — обречённо заключает Енгук.       В темных зрачках Драгона проскальзывает нечто невыразимое. Шевельнувшиеся губы сжимаются, так и не дав воли словам. Ещё минуту назад взвинченный, готовый бежать, он застывает, о чем-то размышляя. Тревожные вязкие мысли давят на грудь, забиваются в лёгкие, мешая дышать, но произнести их даже про себя не может. Он твердо смотрит на Дэхена и Енгука — преданных ему людей. Колеблется несколько секунд, прежде, чем безмолвно берет со стола ключи от внедорожника и в спешке покидает помещение. Раньше, чем бушующие мысли приходят в порядок, а раны физические… душевные перестают кровоточить. Ускоряется, не замечая, как образ юного Химчана испаряется в его голове, как включает зажигание внедорожника, давит на педаль газа и мчится со скоростью, уже давно перевалившей за 100 км/ч. — Стоит… Пак Суен того стоит.