Оленье солнце

      Викарий Макс долго не мог объяснить себе чувство страха, кольнувшее сердце, когда Офелия, улыбающаяся то ли от дурмана, то ли от блеска его просветлённых глаз, упала к нему в руки. Ослабленный внезапной тревогой, Макс не удержал закованное в кевларовые бронепластины тело и, придерживая голову с разметавшимися по плечам медными локонами, опустился на ковёр. Офелия дышала тяжело, как раненый раптидон, и бессознательно скребла пальцами шею, — пришлось изрядно постараться, чтобы высвободить перетянутое обвязками исхудавшее тело; новая жизнь на Алкионе не пощадила учёную, застрявшую между мирами до и после гибернации. Доктор Офелия Саннадзаро — ведь так её звали? Макс, к своему стыду, впервые осознал, что не особо интересовался жизнью и чувствами капитана, которая отправилась за ним на край Законом забытого мира, чтобы найти ответы для него. Для него.       Викарий вытер испарину со лба Офелии, вдобавок очистив, насколько это возможно, платком приставучую пыль Сциллы с щёк и розовых губ. Волнение не проходило, и Макс минуту пытался стереть коричневые пятнышки, рассыпанные по скулам и носу, пока не догадался, что это веснушки. Ещё одно важное открытие, которое подарили курительные смеси отшельницы-софистки. Пышные ресницы часто подрагивали, словно их хозяйка видела страшный сон; а ведь так оно и было, подумал викарий: Офелия встретилась со своим страхом, но поддержки, которая была у него, она не получила. Капитан совсем одна, в подкорке собственного сознания, и Макс не в силах выдернуть заблудшую душу или отогнать огнём участия грызущихся волков. Он чувствовал себя бессильным, пока пухлые губы не приоткрылись в тяжёлом вдохе, немым криком взывая к помощи. Недолго думая, викарий, влекомый невидимыми нитями Плана, прильнул к поразительно мягким губам, вплетая своё дыхание к дыханию Офелии. Она не отвечала, бездумно впитывала его тепло и ласки; но дрожь проходила, тело расслаблялось в объятиях, согреваясь безопасностью. В то время как Макса кидало то в жар, то в холод, будто охваченного лихорадкой. Он боялся чего-то и был счастлив. Страх и любовь. Лёд и пламень.       Она открыла глаза и спросила как ни в чём не бывало, как он себя чувствует. Макс не нашёлся, что сказать, поражённый в сердце второй раз за этот день. Её тонкие пальцы, потемневшие от пыли Сциллы, гребнем прошлись по его волосам, давно тронутым серебром, и Макс обнаружил ответ в поцелуе, — в искреннем и нежном. Офелия приняла его, крепко обняв викария за плечи; губы невесомо порхали по морщинкам глаз и лба, досталось и кончику носа, — как знак её озорной натуры. В дыму терпких благовоний они оба раскрылись весенними цветами, вкусив ответы, которые всю жизнь держали в своих ладонях.