Оленье солнце

      Монарх вдоль и поперёк был исчерчен зловонными путями, будто тело заядлого наркомана вздутыми венами; но в отличии от второго, первый родился таким — диким и необузданным. Человек вбил под кожу планеты множество имплантов, стараясь подчинить её своей жадной воле, но потерпел поражение — смирился со стихией. Кто-то, благословлённый светом Плана, оставил хаос вариться в собственной серной жиже и терпеливо ждал подчинения; но были и те, кто принял дыхание беспорядка в себя, слившись с ним воедино, — дикие, необузданные, научившиеся существовать вне границ установленной Вселенной морали; грязные внутри и снаружи, провонявшие гнилью, словно чёрные падальщики с Земли, — мародёры.       Макс никогда не испытывал жалости к существам — он не мог назвать их людьми, — которые ради сохранения своих эгоистичных жизней вкусили запретное — тело и кровь ближнего. Желчь, что текла по их венам, выходила неохотно, как будто загустела прокисшим коровцомым молоком. Практически не чувствуя отдачи, викарий отправил три пули в неунимающийся кусок мяса, закованный в железо и разнообразный мусор. Мародёр дёрнулся в последний раз и упал, прочертив рылом потрескавшийся асфальт. Последний? Нет. Капитан суетилась в боковом зрении, её крики доносились глухо и с задержкой, как через бронированное стекло. Макс ощупал ухо, палец наткнулся на кровавую запёкшуюся пробку. Прекрасно, просто прекрасно. Тем временем капитан нервно водила стволом штурмовой винтовки из стороны в сторону, и Макс был готов вспылить от подобных колебаний: «Какого хрена, капитан! Зачем жалеть это шишкачье дерьмо, продавшее душу хаосу? Оно вцепится в твою глотку при первой возможности; тогда, когда ты снова из любопытства захочешь коснуться их мёртвой плоти. Что б тебя!» — Её локоть выскользнул из его ладоней, а слова, вырвавшиеся из глубин эмоций, не были замечены или попросту были проигнорированы. Она умела, умела залить уши воском, когда надо. Не то что мистер Миллстоун.       Вот оно что…       Феликс, умудрившийся потерять свою тосбольную клюшку, голыми руками отбивался от мародёра, вцепившись с ним в смертельном танце, — скорее запах немытого тела нокаутирует пацана, нежели он догадается выхватить с бедра нож, биты на который Феликс выпрашивал у капитана три дня назад. А она, как всегда, не могла отказать, даже если покупке будет уготована судьба ржавого, бесполезного пылесборника. Викарий несколько смутился, вспомнив свою покупку, — книгу, и очень дорогую, с вручную вышитым знаком ОНМ на обложке; книгу, к которой он так и не притронулся. Не было времени, оправдывал он себя. Его первостепенная задача сейчас — вытянуть капитана из задницы. Ведь так? Без её корабля он бы не смог добраться до Монарха, а там одному через серные ямы и дерьмо раптидонов не пройти.       Мистер Миллстоун… Поэтому она не могла выстрелить. Не дождалась помощи и побежала одна, под обломки корабля, вибрирующего от ветра. Дурочка. Макс как чувствовал язвительную подножку Плана и побежал следом, приняв удар тяжеленной пластины на свой хребет. В глаза вгрызлись масляные черви, затемняя испуганное лицо капитана; она смотрела на него из плотного тумана и протягивала руки, но натыкалась на плотную корку — броню отчаяния и ярости. Боль ударила по телу током, хлёстко, как кожаным кнутом. Смирись и подчинись, кричала плоть, придавленная железным ботинком Плана. Или это кричал викарий, впечатывая тупую башку заключённого в цементную крошку? Его всегда поражала неотёсанность умов, наполняющих стены Тартара, — дикие, необузданные. Ударом кулака, с зажатыми в них чётками, викарий Максимиллиан де Сото возвращал заблудших овец на путь истинный — не всех, но многих, сопротивляющихся более всего. Кто-то был попросту недостоин сладкого пряника. Впрочем — как и он, время от времени. Приходилось тратить биты на заживляющую мазь «Тёти Клео». Но руки продолжали кровить и чесаться. Какая досада.       На лицо брызнуло что-то горячее; оно смешалось с раскалённой кожей, запекаясь новым слоем защитной коры, зудящей, но крепкой. Макс сдерёт её позже; будет очень больно, ведь кора отходила лишь с плотью. Он отстирает кровь с воротника, вотрёт мазь в мясо и стиснет зубы. Не забудет помедитировать. «Не забудь, Макс. Вернись на прямую тропу, иначе Вселенная вернёт тебя сама. Кулаком, с зажатыми в них чётками». Что-то горячее брызнуло на лицо — кровь мародёра, дикого и необузданного; мородёра, скалившегося окровавленным ртом со сломанными зубами. Викарий продолжил бить, слушая лишь звон в ушах. Великая пустота сжимала грудь, вся энергия вышла экстремально быстро. Он устал. Слишком устал. Макс с трудом поднялся с земли, ощупывая лицо, влажное от желчи мародёра, что текла по их венам. Он отдерёт её потом, отстирает кровь, попросит у капитана биты на мазь. И помедитирует. Не забудет помедитировать.       — Вик, — Феликс задыхался от восторга. Один глаз пацана ужасно заплыл, представляя из себя красно-синюю шишку. — Да ты ему череп вбил в мозг. Воу! На его месте мог быть я. То есть, — он запнулся, — он бы меня так. Ты понял, ага? Босс, а вы как?       Макс никогда не забудет этого взгляда. Капитан сидела у того самого злосчастного обломка и смотрела на мародёра, размазанного по зловонной земле Монарха. Тронься Макс в её направлении, она убежит, заплачет или того хуже — скажет правду. Правду о Максимиллиане де Сото. Но она промолчала, не заплакала и не убежала. Но взгляд… Он будет сниться ему в самых страшных кошмарах. Взгляд с примесью жалости и страха. Так смотрят на загнанную скотину с открытой раной, не сопоставимой для жизни. Загнанная раненная скотина. С чётками, зажатыми в кровавом кулаке.