Гладиатор. Квинтэсса

Несколько циклов он остервенело тренировался: выбросил из процессора все мысли, заблокировал эмоциональные директивы, влияющие на настроение. Бесполезно. Сентинел пришел во время первой же перезарядочной симуляции, и этот внезапный сон напугал Мегатрона намного больше, чем лик Падшего. Вместе с видением нахлынуло желание, которое он подавил, немедленно вернувшись на тренировочную платформу. Над ночной резиденцией Девятого Домена проносилась гроза — полыхающее небо, косой ливень, ветер. Активация платформы призвала черного дроида, словно демона из квинтэсских легенд. Бесстрастное искусственное лицо в зеленом визоре выступило из тьмы в свете молний. Мегатрон сражался с аватаром Судьи до изнеможения, теша себя иллюзией битвы с внутренними врагами. В итоге он победил куклу, разрубив ее корпус пополам, а затем красиво срезав головной модуль. Таким и застал его Делиберата около телепорта: мокрым от дождя, с мрачным взглядом и головой дроида в манипуляторе. Квинтэссон возмущенно процедил сквозь унылый рот лика «Скорби»: — Завтра я поставлю новый уровень сложности, который ты не пройдешь, гарантирую. Мегатрон молча швырнул в него голову и исчез в портале. *** Он прибыл в Дом Кибертрона с единственной целью — донести до сенатора, что совершил ошибку. Что они оба ее совершили. Но все пошло не так с первых же мгновений. Сентинел уже стоял у устройства перемещения (видимо, отследил сигнал), и под его взглядом мысли Мегатрона спутались. Прайм и сам старался быть выдержанным и ровным, но фон разоблачал мысли. Он ждал его с единственной целью. — Мы не должны… — глухо начал говорить Мегатрон, голос сбился на хрип, злость кипела внутри. Злость и несвойственное ему смущение. Он принялся долго и с жаром рассказывать о неуместности их связи. О своем нежелании быть игрушкой обличенных властью, о чести воина, о памяти последних мгновений жизни Децимуса, которые они разделили вместе. Он никогда не был столь многословен, словно искал оправдание. Он ненавидел себя за это. Сенатор слушал внимательно, подходя ближе и ближе. С каждым его шагом Мегатрон говорил язвительнее, стараясь вызвать к себе отвращение, напугать того, кто слушал. Сентинел, наконец, подошел настолько близко, что положил свои красивые белые кисти на черные кисти Мегатрона. — Все и сложнее, и проще, — оборвал он поток сбивчивой речи гладиатора. — И все может закончиться уже во втором туре. — И потому проще. — Не так уж и много надежды, что я выйду победителем. — И потому сложнее. Надежда — иллюзия для тех, кто не знаком с теорией чисел. Сон для глупых романтиков. Иногда бывает даже хорошо, что надежды нет. Это дает полную свободу. Он что-то еще говорил, но Мегатрон уже не слушал. Топливо зашумело в головной магистрали. Фигура сенатора, его лицо, его жесты… Перераспределение энергии рождалось бурей эмоций. Шарк бы побрал Сигму, который создал их сродни органическим выродкам, такими слабыми и глупыми. Близость Сентинела опьяняла, его слова производили хаос в процессоре. Мегатрон понимал, что их связь родилась из-за удобной комбинации обстоятельств для обоих. Если Мегатрону суждено будет погибнуть — ничто не выплывет наружу. И тем заманчивее была возможность окунуться в эту плавильню по самые антенны. А может быть, убить его сейчас, думал он с усмешкой. Облегчить жизнь себе, хотя бы на короткий срок Турнира. Устроить скандал из скандалов. Спровоцировать переворот на радость Октавиусу. Его ведь даже не сразу казнят за дезактивацию правителя. Мегатрон обхватил красные плечи своими огромными ладонями, приподнял корпус сенатора, ледяным взором глядя в фокус его линз: — Я отвратительный любовник, ты скоро поймешь это. — Я готов попробовать. Тогда десептикон набросился на него, сминая последний бастион гордости Прайма и остатки собственного самообладания. На этот раз — без рефлексии, лишь с целью реализовать похоть. По крайней мере, он так считал, пока совершал действия, не давая себе поблажки подумать иначе. Заломил локтевые сочленения партнера, уперся коленом в сегменты поясницы, массивный красно-белый корпус опустился на пол. — Прогнись. И снова каскадные щелчки кабелей, активация заправочной системы. Топливный коннект — глубокий, липкий от масла, с фонтанами энергона, испачкавшими безупречно чистый пол резиденции. Он делал это, как неоднократно поступал в танковой бригаде, жестко, и с максимальным насилием над магнитными захватами стыковочных систем. Ему даже самому стало больно, процессор затуманился сигналами об ошибках. Но это не останавливало, а распаляло еще больше. Пусть они сейчас похожи на органических уродцев, имитирующих скольжение интимных систем друг о друга. Пусть они оба позорят кристаллическую расу этой пошлостью. Мегатрону хотелось быть как можно более грубым. Он резко наклонил голову сенатора, а потом и вовсе — вдавил его лицом в пол. Возможно, Сентинел сопротивлялся, но он не чувствовал этого. С каждым толчком, пока с горловины порта срезались контактные датчики, Мегатрон отрывисто бросал фразу за фразой. Ядовито выплевывал накопившиеся слова недоверия в такт брызгам перегретой смазки: — Ты лелеешь надежду создать себе личную охрану. И даже проверил меня в бою. Дал оценку. Что дальше? Каон? Моя популярность среди тамошнего сброда?! Стоны Сентинела затопили эфир помехами, но Мегатрон и не ждал ответа. Слишком уж очевидные вещи обнажала логика. Он продолжал их озвучивать, стараясь стать еще гаже, еще ужаснее в эту минуту: — Создать государство в государстве, управляемое лично тобой. На Кибертроне ведь нет никакой политики — лишь обслуживание автоботской мафии. Единственная возможность быть среди вас — стать ее частью. Служить чистильщиком политического пространства. Карманная армия. Частные войны. Что еще? Криминал? Террор? Для этого я нужен тебе?! — Нужен! Сентинел исторг это на грани перезагрузки. Сбиваясь на долгий крик, словно признание под пыткой. Он еще что-то кричал. Невнятно. Нечленораздельно. В это мгновение Мегатрону показалось, что этот автобот еще более странен, чем он сам. Он включил подачу топлива на полную мощность, удивляя даже самого себя океаном неудовлетворенности, скопившимся в Искре. Радуясь, что так много энергона вытекло наружу под давлением, и он может окунуть голову правителя в эту пузырящуюся лужу. Но коннект не принес должного облегчения. Мегатрон внезапно понял — он жалеет, что его партнер слишком быстро отключился. Ну что ж, он придет сюда снова… Активные арки устройств, дезактивирующих квинтэсские наниты, успокаивающе мерцали в темноте, суля сохранность их тайны. Никто ничего не увидит, никто ничего не узнает… Почему мы так поступаем — думал он спустя пять кликов, вглядываясь в безмятежную лицевую пластину Сентинела, ушедшего в долгий стазис. По корпусу Прайма еще пробегали мелкие фиолетовые молнии остаточного напряжения. Голова сенатора уютно лежала на локтевом сгибе десептикона. В процессоре Мегатрона сбоило, картинка реальности была нечеткой, операции подвисали, но уйти в перезагрузку не позволяли инстинкты. Гладиатор и помыслить не мог о попытке расслабиться в стане своего внезапного союзника. А может быть, по-прежнему — врага? Он не мог позволить себе роскоши зарождения хоть микрона доверия. Поэтому он аккуратно уложил правителя прямо на пол и неспешно отправился в сторону телепорта, снова сбегая с места «преступления». В эту теневую фазу он снова вернулся в Резиденцию Девятого Домена, чтобы, игнорируя ироничный взгляд Хука, быстро проследовать в собственные покои и без сил рухнуть на платформу. А через суточный цикл все повторилось. И цикл спустя. А потом снова, снова и снова… *** Они начали встречаться почти каждую теневую фазу. Телепорт Делиберата позволял делать это, мгновенно перенося Мегатрона в другое полушарие. Теневая фаза на континенте Девятого Домена. Теневая фаза — в ледяном царстве Дома Кибертрона. Опустевшая Резиденция. Им никто не мешал. Сентинел избавился даже от слуг-дроидов, распустил охрану. Аурелиус не сопровождал его. Анфилады пустых залов стояли безмолвными. Мегатрон отдался на волю инстинктов, он не хотел ни о чем думать. Ни о чем сожалеть, ничего не возводить в абсолют. Они решись поразвлечься таким странным образом, ну, что ж, путь будет. В коннекте удавалось забыться лишь на время. Оба не очень-то нуждались в платформе. Порой страсть заставала новоявленных любовников прямо в зале телепортации. Они катались по полу, оставляя вмятины в металле, пачкая его техническими жидкостями. Юникрон знает, как потом Сентинел избавлялся от следов, не иначе вызывал бригаду дроидов-чистильщиков, но когда Мегатрон приходил снова — полы сияли первозданной чистотой. Стирает ли он записи с камер, думал десептикон? Наверняка стирает. Потому что все, что они творили в эти дни, было бы слишком лакомым куском информации для их врагов. А они творили нечто поистине несвойственное им обоим. Поначалу разговаривали мало. Церемонии и лишние слова все бы испортили, оба прекрасно понимали, что случившееся — нелогично и недолговечно. Их коннект кому угодно мог показаться однообразным и грубым, только не им самим. Они-то знали о динамике, о психологических расстановках в их странном партнерстве. Между любовниками установился странный баланс: с одной стороны, мощь Мегатрона, его бешенный непредсказуемый темперамент, с другой — сдержанность Сентинела, его мягкая сила, желание подчиняться и его умение незримо управлять «снизу». За всем этим стоял статус Правителя, его неприкосновенность и власть — все, чего не было у Мегатрона, и что с лихвой уравновешивало свирепость и опасность гладиатора. Порою между ними завязывалась показная борьба, в которой правитель неизменно сдавался. Всякий раз Сентинел уходил перезагрузку первым. Или Мегатрон действительно оказался более энергоемким, или сенатор намеренно терял контроль. Скорее всего — второе, думал Мегатрон, вспоминая разговоры с Джаззом, где диверсант словно специально рассказал ему о психологических особенностях существ, имеющих безграничную власть. Им нравится хотя бы на время потерять свое влияние, стать полностью беззащитными: именно это возбуждает их по-настоящему — говорил адъютант Прайма. И Мегатрон вынужден был признать его правоту. Да они все в этом Сенате изнывают от собственного величия и неприкосновенности, шлаковы заложники власти, рассуждал Мегатрон, вспоминая отвратительную сцену с Максимо. И тут же в его память снова вторгалось изображение Аурелиуса-Джазза. Диверсант был слишком привлекателен, слишком искушен — небось, выполнял функцию портативного аккумулятора для разрядки патрона. И не только его. Интерфейс по-быстрому после долгих заседаний. Неудовлетворенность, ханжество, свойственное всем алозначным. И вот результат — странный эмоциональный срыв главы Сената, тянущий за собой в томную, беспросветную бездну и самого Мегатрона. Во взгляде Сентинела подчас сквозила настоящая мука, словно он с трудом удерживался от порывов нежности, предпочитая в итоге интерфейс без обязательств, и, похоже, очень довольный тем, что Мегатрон всякий раз покидал его после встреч. Страсть захватила сенатора по-настоящему, это ощущалось во всем. Или он мог так притворяться? Насколько же красив проклятый Прайм, думал Мегатрон, словно только сейчас по-настоящему разглядев своего любовника. Его приводил в восторг необычный корпус правителя с цепочками татуировок древних глифов, идеально отполированный, с мягкими композитными вставками в местах наибольших соприкосновений. Однажды он поймал себя на «преступной» мысли поцеловать Сентинела. Прижать к себе, пойти на более близкий контакт. Он с трудом вырвался из пут этого желания, словно из лап чудовища и долго потом «мстил» себе и партнеру показной беспощадностью. В другой раз, во время особо жесткого коннекта, Мегатрон заметил, что Сентинел тихо ласкает его пальцы, пережимающие его горловую магистраль. Это довело десептикона до исступления, заставило зарычать и притвориться особо несносным. Почему же десептикон был так груб в интерфейсе? Происходило ли это из-за невысказанной внутренней боли? Из-за бессилия? Мегатрону казалось, что он уже давно ничего не чувствовал. Хотя, нет — он врал себе. Было. Его вечная роль пленника, игрушки в чужих манипуляторах — вот что было корнем проблем. Он пленник, он одинок, изломан изнутри, проклят и не прощён. Он намеревался очернить себя еще больше, так, что уже никогда не станет чист и свободен по-настоящему. В интерфейсе все это выплывало наружу. Но ужаснее всего было осознавать, что партнера устраивала эта агрессия. Идеальная конгруэнтность пороков. Они оба попали в ловушку своих чувственных предпочтений. Одно из ролевых развлечений особо захватило их. Все вопросы, которые волновали Мегатрона, задавались им прямо во время коннекта или прелюдии. Если Сентинел сопротивлялся — десептикон практически выбивал ответы силой. Этакая беседа-пытка. Со стороны это можно было даже назвать допросом, если бы не эротический подтекст. Сенатору тоже нравилась такая манера передачи информации. Нравилось стоять на коленях с вмятинами на корпусе, с дрожащими от напряжения серво, сверлить любовника гневным взглядом. Нравилось проигрывать. Мегатрон делал все, чтобы докопаться до правды, дразнил Сентинела, причинял боль. Называл самыми дикими, самыми гнусными словами. Злился сам, когда видел, что в линзах Прайма, за деланным гневом пряталось превосходство. Требовалось изысканные душевные и физические увечья, чтобы это превосходство стерлось, и возник настоящий страх. Или восхищение. Или, того хуже — понимание и тепло… Оба ходили по краю. Оба нарушали условия Турнира. Правила Судейства и разглашения тайн. Оба нарушали сотню других законов… Чем более груб был Мегатрон, тем больше он получал откат. Объятия и поцелуи — для слабых. Искренность? В грубости тоже была своеобразная искренность. Во всем можно было действовать на грани унижения, даже в элементарной заправке, доводя давление в магистралях до предела. Хотя здесь ему не везло, и он сам сдавался — объемные баки грузовика были больше его собственных. Заигравшись однажды он чуть не опустошил себя досуха, нарушив даже диффузию в металле своей боевой брони, но вовремя опомнился и включил обратную тягу, терзая датчики давления транспортника. Этого ему показалось мало, и он применил тактику импульсной атаки, перегружая силовые порты автобота. Молнии плясали на контактах, часть гнезд начала плавиться. Потянуло гарью, загорелась контактная смазка. На каждый вскрик Мегатрон все сильнее выворачивал локтевые сочленения Сентинела, наклоняя его к полу. Он сам себе напоминал чудовищ из далекого прошлого. В тот цикл он распоясался не на шутку, чудом остановившись — грань между насилием и уместной грубостью уже была стерта. Он сидел над корпусом ушедшего во временный стазис любовника. В центре моторного отсека Сентинела виднелось угольно-черное пятно выгоревших контактов. Еще немного, и Мегатрон нанес бы ему непоправимые повреждения. Он ощущал себя так скверно, что готов был стравить топливо через горловую магистраль. Тупой болван, озверевший от своих внутренних страхов. Прайм вышел онлайн довольно быстро, поморщился от боли. Увидев над собой лицевую пластину десептикона, Сентинел вовсе не удивился тому, что тот остался рядом. И лишь спокойно констатировал: — У тебя уже был подобный опыт, не так ли? И тут Мегатрон, практически против воли, внезапно рассказал ему обо всех своих «тюремных» злоключениях. К его немалому удивлению, после этого рассказа ему стало легче. Призраки прошлого отступили. Серые линзы Сентинела сияли в темноте, где сгинули тени. От Прайма шли упругие потоки уверенности и чистоты, и Мегатрон с ужасом понял, что даже самая сладкая месть не принесла бы ему такого удовлетворения, как эта внезапная исповедь. *** Свидания перемежались с тренировками. Мегатрон, возвращаясь со встреч, яростно штурмовал учебную платформу. Несмотря на увещевания Делиберата до бесконечности поднимать уровни ее сложности, он успешно проходил испытание за испытанием. И, всякий раз побеждая, возвращался с трофеем — головным модулем аватара Судьи — очередного черного дроида в зеленом визоре. Делиберата переживал каждый свой «проигрыш» болезненно во всех смыслах слова: видимо, взаимодействие хозяина с аватаром подразумевало какой-то процент общей чувствительности. Все декациклы до объявления второй фазы Турнира квинтэссон перемещался по резиденции в маске «Гнев», раздраженно потирая шею. Мегатрону же не было ни времени, ни настроения шутить над своим хозяином. Каждая перезарядка была пыткой, кошмары снова вернулись. Мегатрон ждал их: слишком многое за короткий срок успело встать с опор на голову. Юникрон приходил, не маскируясь под ощущение или невнятное видение, демонстрировал свой лик. Четкий и почти реальный. Алые линзы пристально смотрели прямо в Искру. Мегатрон нагло выдерживал этот взгляд, памятуя, что ждет его впереди. Их поединок начался не вчера, и десептикон, привыкший не верить никому и ничему, не проявлял никакого почтения к собственным страхам. Он не верил, что это настоящий Создатель ведет с ним беседу. С ним, как он и говорил когда-то Сентинелу, могло вести диалог вовсе не сознание Юникрона, а сознание Лабиринта. В таком случае становилось понятным, почему Враг время от времени предупреждает его об опасности, почему толкает на путь максимального выживания. Понимание было горьким — Врагу было выгодно, чтобы Мегатрон выжил. Только живая Искра может быть скормлена чудовищу. И по-прежнему открытым оставался вопрос: удастся ли обмануть это чудовище, владея всего двумя козырями — недогруженным кластером Протектора и запаянными створками? Однажды Делиберата застал Мегатрона сидящим на полу своего отсека, накачанного стимулятором, рассеянно уставившегося на целую пирамиду черных мёртвых голов. — Где ты взял эту гадость?! — возмущенно затряс сморщенными кулаками Судья. — Я прошел все уровни сложности, о, учитель, — презрительно скривился Мегатрон, — вот доказательство, все восемнадцать фрагментов твоих драгоценных копий. — Я о том, что внутри тебя! О той мерзости, что отравляет мою самую главную надежду и драгоценность! — Поберег бы ты горло, Судья. — Да как ты смеешь! — Смею, еще как. И меня радует, что ты чувствуешь боль. Но ведь и удовольствие тоже? Признайся, трепетный плевок органики, когда твой аватар вертелся на моем коннекторе, ты млел тогда в своей капсуле интерактивного доступа? — Ты волен сколько хочешь издеваться надо мной, но не смей портить свой совершенный кибернетический организм. Тончайшая электроника не приемлет таких ужасных химических экспериментов! — Ты про стимулятор? Только он может по-настоящему облегчить то, что гложет меня изнутри. Больше никому и ничему это не под силу. Даже этому, — десептикон махнул манипулятором в сторону золотистого кристалла, стоящего на столике у его платформы. — Так что выметайся отсюда. — Я надеюсь, что Матрица тебя излечит, сломанный оплавок! — прошипел Судья и вылетел прочь, коря себя за то, что опустился до банальной брани. Мегатрон еще долго вяло кричал ему вслед разнообразные ругательства, злясь из-за упоминания Матрицы. А потом вонзил в шейную магистраль последний пузырек изысканного яда и взял со столика кристалл Первородного Энергона. Ему давно уже казалось, что кристалл меняет свою форму. Что это? Свойство кристаллической формы древнего совершенства? Или все дело в галлюцинациях? Десептикон готов был поклясться, еще вчера это был октаэдр, но вот сегодня на его ладони лежит икосаэдр. Он все смотрел и смотрел вглубь золотистого сгустка энергии, пока не засбоили гироскопы. Он ничего не мог с собой поделать — его снова тянуло к Сентинелу. *** Динамика взаимодействий Мегатрона и правителя изменилась. Исчезло рваное, страстное влечение, утихла боль. Словно поврежденный искрящий провод вынули из силового блока. Об истинном доверии речь не шла, но однажды Мегатрон позволил себе немыслимое — после коннекта он остался в Доме Кибертрона, более того — он отыскал в лабиринте отсеков роскошную сенаторскую платформу и отнес Сентинела туда. Ожидая, пока очнется его партнер, он сам забрался на платформу, подтянул его корпус к себе, положив голову Сентинела на свой моторный отсек. Прайм плавно вышел онлайн, линзы его зажглись и задумчиво посмотрели в лицо гладиатора. Они неприкрыто позволили себе любоваться друг другом. Время остановило свой судорожный бег. Клик за кликом уходил в вечность, а они оба молчали. — Что у тебя было с Децимусом? — вдруг спросил Сентинел. Губы Мегатрона дернулись, сложившись в упрямую улыбку. — А у тебя? Сентинел усмехнулся: — Почти ничего. Была попытка стать друг для друга больше, чем друзьями, но ввиду наших отвратительных характеров она с треском провалилась. А потом пришло разочарование. Взаимное, увы. — А разве со мной у тебя по-другому? — Абсолютно… — Я ведь должен казаться тебе неотесанным танковым болваном, плавильной заготовкой? — Новый опыт всегда привлекателен. Ты — нечто новое для меня. — Тебя не коробит то, что мы из таких разных социальных слоев? Я — дважды осужденный преступник, который всеми силами скрывается от властей, ты — воплощение этой самой власти. — Нисколько. Ты не ответил на мой вопрос, но я понимаю, что наш покойный друг многому научил тебя… даже большему, чем сам желал. В какой-то степени ты стал частью его самого, я это чувствую, хотя и не могу объяснить. Как так получилось? Вопрос был из разряда слишком личных, и Мегатрон снова проигнорировал его, порадовавшись за свои так вовремя запаянные створки. Часто он потом вспоминал эти слова, понимая, что и сам сенатор является для него абсолютно новым опытом. И что Прайм слишком интересен, как все необычное и полезное. Что он, Мегатрон, все больше и больше привязывается к своему новому и случайному (случайному ли?) партнеру, несмотря на всю странность их отношений. Сентинел не был похож ни на кого из прежних знакомых Мегатрона. Это был первый «гражданский», кто стал ему близок. Странности в их связи нет, думал десептикон, это — Квинтэсса. Мир, где заряженный льется легко, а сделки порой так быстры и так непредсказуемы. Это игры, которые меняют судьбы… Десептикон все чаще оставался на перезарядочный цикл в Доме Кибертрона, отмечая, что Юникрон или Лабиринт (шарк разберет эти видения) не приходят, когда Сентинел рядом. Может быть, Судья прав и это влияние Матрицы? Гордость и упрямство не позволяли Мегатрону обсудить этот вопрос, или, тем более, пожаловаться сенатору. Но, всякий раз, когда он первым выходил из перезарядки, он смотрел на створки красно-белого грудного отсека любовника и пытался угадать, как же выглядит самый знаменитый в Галактике артефакт. Теперь они позволяли себе больше разговаривать, пробовали искренность друг друга на прочность. — Мне нравится твоя неискушенность, — сказал как-то Сентинел, вызывав у Мегатрона приступ иронии и веселья. Но что там, сенатор, как всегда, был прав. — А мне — твоя опытность, — ответил десептикон, — хотя, так ли это? — И да, и нет. Я просто дольше живу. — Какое имя ты носил до Падения? Ведь Сентинел — это прозвище. — Вопрос родился спонтанно. — Тебе не понравится, — вдруг ответил сенатор. — И все же. Сентинел притушил линзы, ему не хотелось сопротивляться. Он нежился в постперезарядочной истоме, ощущая затылочной пластиной тепло корпуса Мегатрона. — Я был создан третьим, отсюда и нехитрое имя. У Сигмы мало фантазии. Он назвал меня Терциус-Зета. — Значит, Терциус-Зета Прайм? — Да. Но это имя окончательно осталось в моем прошлом. — Пусть будет так… Мегатрон отвернулся к темному окну. Слабый конус света внешних прожекторов резиденции атаковали миллионы белых кристаллических капель воды. Они были легкими и роились подобно квинтэсским насекомым. Холодные и мертвые. — Ты молчишь, Мегатрон. О чем ты думаешь? — О том, что нам действительно не выбраться из круга своих судеб…