в лучших традициях

Луна скалится щербатым боком, заглядывает под руку, примеряется к шее. Кейджи сжимает сложенные ладони теснее, чтобы прочувствовать каждую бусину чёток, но и так с трудом удерживает глаза открытыми. — Equiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis (Вечный покой даруй им, Господи, и да сияет им свет вечный), — звуки срываются с ссохшихся губ каплями. Смех за спиной звучит тише, мелодичнее, пока не срывается в пронзительный визг. Ненавидящий взгляд протыкает насквозь, острия когтей царапают воздух, едва не касаясь. Рубашка промокает в третий за ночь раз, липнет к дрожащему телу. Кейджи позволяет себе поднять взгляд на окно — лунный диск чист и невинен. Почти полон, но почти не считается. Он напрягает бёдра, вдавливая колени в горох, снова мнёт между вспотевшими ладонями чётки, пока боль не становится достаточно сильной. Так легче — не сбиться, так проще — не обернуться. — Оставь… — проносится шорохом, взвивая жёлтые страницы псалтиря. — Requiestcant in pace (Да почивают в мире), — Кейджи наклоняется, касаясь лбом пола. Благодатная прохлада растекается по измученному долгому бдению телу. Спину обжигает жаром и треском, будто вся комната в огне. Девичий голос срывается в полный боли и отчаяния вой. — Amen! — с последним словом воцаряется тишина. Луна скрывается на мгновение за лёгкой тенью облака и показывается полным кругом. Кейджи оборачивается всем корпусом, держа на всякий случай перед собой обвитое чётками распятие. В бледном лунном свете лицо спящей девушки кажется спокойным, тело расслабленным, мягкие руки вяло покоятся на бёдрах, и не скажешь, что полчаса назад душили. Щёки румяные, дыхание ровное. Болезнь выдаёт только кровоточащая стигма на правой груди. Её контур уже обрёл вид месяца, а значит следующий приступ будет последним. — Мне жаль, — обронит он обеспокоенным родителям за ранним завтраком, но сядет в вызванное такси, как и было обговорёно. Быть луной не так уж и плохо, в ненавистную школу, по крайней мере, можно не возвращаться.