Всему свое время

Очнулся Курт от холода. Голова гудела, будто пустой котел, по которому хорошенько вдарили палкой. Дышать носом не получалось — носоглотка оказалась забита кровью. Он сплюнул вязкий сгусток и сдавленно вскрикнул: тело отозвалось такой болью, будто его порубили на сотню кусков и отдали грызть собакам. Болело все — от содранных ногтей до потрохов. Он, сдерживая стон, осторожно выдохнул сквозь зубы. Попробовал открыть глаза. Правого будто не было вовсе, только горящая лавой глазница. Левый поддался с трудом, пришлось разлеплять склеившиеся от засохшей крови веки пальцем. Но лучше не стало — вокруг царила кромешная тьма, расцвеченная только огненными всполохами, взрывающимися глубоко под черепом. Судя по всему, он опять оказался в карцере. Как именно он сюда попал, Курт не помнил, но точно знал: слабость показывать нельзя. Даже если кажется, что он тут один. Причина жалкого состояния тоже была ясна: его избили. Интересно, за что на этот раз? Сосредоточиться не получалось: слишком больно ему было. Настолько больно, что хотелось плакать. Но слезы абсолютно запрещены. Лишь он об этом подумал, память вернулась. Горло сдавило жесткой удавкой: к боли прибавился жгучий стыд. Если с первой было ясно — нужно просто отваляться — то как быть со вторым, он не представлял. И чем дольше об этом думал, тем хуже становилось. Из горла вырвался хриплый стон, и Курт крепко прикусил палец: молчать, молчать! Делать судорожный вдох и мучительный выдох — и ничего больше. И не думать о беспомощности и бессилии. Не вспоминать холодную усмешку и издевательский голос. Но тот звучал и звучал в его голове. «Гордыня, сопляк, все беды от нее. Вообразил, будто можешь мне противостоять? Надеешься на крепкий хребет? Так вот, его нет. Ты называешь так жалкое упрямство и страх потерять опору. Но ты поймешь, ты — никто и ничто. И тебе станет легче, поверь. Только это даст тебе свободу». Курт едва мог говорить, но послал его тогда. Ужасно глупо, но глухая ярость совершенно выключила ему мозги — он вновь получил сапогом по лицу. Курт все время делал в этом лагере глупости. И из-за гнева, и из-за того, что считал честью. «Честь — порождение гордыни, щенок. Мораль и принципы — иллюзии для романтичных идиотов. Думаешь, знаешь, что — добро, а что — зло? Умеешь отличить пользу от вреда? Тебе не хватило мозгов даже сбежать вовремя! Слушай меня, рядовой. Все, что здесь происходит, это для вашей пользы. Вы станете идеальными солдатами. Орудиями нашей семьи — Стражи. Вы укрепите ее процветание и славу. Только это — достойная цель жизни. Слова присяги помнишь? Стража — все, остальное — ничто. Есть только одно благо — польза для Стражи!». Курт не желал его слушать. И не понимал: почему капитан просто его не убьет? Ведь убили же его друзей — Альфреда, Тристана и Мелиссу. Тех, кто пытался сопротивляться установленным тут порядкам. И других, слишком слабых или трусливых, слишком упрямых или агрессивных. Началось все с Альфреда. Заглянув по обыкновению ночью в казарму, капитан прошелся вдоль коек. Иногда он не давал им спать, заставлял отжиматься или бегать вокруг плаца. Или просто приставлял злющего сержанта, который орал: «Подъем!» — каждые полчаса. А иногда уводил кого-нибудь с собой. Рекруты возвращались под утро и наотрез отказывались говорить, зачем их вызывали. На этот раз он растолкал Фреда, и все выдохнули с облегчением — их не будут будить. Но тот не вернулся ни утром, ни после обеда. Курт начал задавать вопросы и был настойчив, поэтому его, в который раз, как следует отлупили и бросили в карцер. Наверное, ему повезло. Потому что вечером всех выстроили в две шеренги на заднем дворе и выдали палки. А потом вывели Фреда и велели бить его до тех пор, пока сержант не прикажет остановиться. Как потом рассказали Курту, Тристан не подчинился приказу и отбросил палку. И оказался в середине строя вместе с Альфредом. Их колотили и колотили, а сержант все молчал и молчал. Тогда нервы сдали у Мелиссы. Она не просто остановилась, она начала стыдить всех, кто был рядом с ней и кричать на сержанта. И закончила так же, как ее друзья — всех троих забили до смерти. С тех пор Курт нарочно провоцировал сержантов, едва проходил слух о ночной муштре. Так, чтобы не выказывать неповиновение открыто, но вызвать на себя их гнев. Или просто подставлялся под жесткий удар. И опять оказывался в карцере или отлеживался в койке вместо того, чтобы становиться палачом. Но вечно так продолжаться не могло. Капитан Герман заметил его хитрость и предупредил, что в следующий раз он не попадет в камеру, а сам поползет сквозь строй. И тогда Курт решил бежать. Еще ни одна такая попытка не увенчивалась успехом, беглых рекрутов быстро ловили, пороли, а потом вешали, как дезертиров. Но он решил рискнуть, потому что перспектива убить товарища казалась страшнее петли. Курт собирался подготовиться как следует: стащил на кухне нож и огниво, а в офицерской комнате — флягу. Припрятал в поленнице теплый плащ. Высчитал интервалы движения караула. И даже присмотрел кривовато прибитую доску в заборе, которую можно было расшатать. Но не успел. Заявившись после отбоя в казарму, Герман скомандовал Курту следовать за собой. Привел его в свой кабинет, устроенный в самом дальнем конце подвала. Очень обыденно расстегнул штаны и приказал ему встать на колени. В первое мгновение Курт даже не понял, о чем тот говорит. А когда дошло, сделал медленный шаг вперед, а потом попытался выхватить пистоль из-за его пояса. Разумеется, у него ничего не вышло: Герман ждал нападения и встретил его точным и сильным ударом под дых. Затем пнул в пах и добавил локтем по печени. Курт согнулся в безуспешной попытке сделать хотя бы вдох, и капитан сдавил его шею жестким захватом, держа так до тех пор, пока в глазах окончательно не потемнело. А потом швырнул на пол, навалился сверху, спустил с него штаны и трахнул. И за каждую попытку сопротивления бил головой о каменные плиты. «Подчиниться сразу было бы разумнее, не правда ли, мой мальчик?» Герман встал, выглянул из кабинета и позвал двоих сержантов. И вот тут-то они взялись за него по-настоящему. Никогда в жизни Курта не били настолько жестоко. Капитан стоял рядом и говорил, говорил. «Ты — собственность Стражи, щенок. Ты — имущество. И сможешь стать ценным имуществом, если перестанешь сопротивляться. Стража кормит тебя и одевает. Стража дает тебе цель и смысл. И может вознести так высоко, что твоей жалкой фантазии не хватит представить. Не смей говорить ей „нет“! Ты — никто без нее. Просто червяк под каблуком. А можешь стать боевым псом, которого боятся и с которым считаются. Опасной тварью, которую никто не посмеет ударить. Выбирай!». Эти фразы гудели в голове Курта колоколом. Он часто терял сознание, но его отливали водой, приводя в чувство. Герман желал, чтобы Курт услышал все. Заметив, что он окончательно впал в забытье, и вода уже не помогает, капитан отослал сержантов, а потом продолжил вещать. Его слова причудливо перемешивались с бредом, но их смысл вспомнился позже и застрял заколоченными в мозг гвоздями. «Ты считаешь, что ты — невинная жертва. Что прав ты. Думаешь о справедливости и прочем вздоре. Но пойми, рядовой: справедливости нет. Прав всегда был и будет сильный. Сегодня Стража — это я. И твоя жизнь в моих руках. Вот правда. И еще правда: все попытки сопротивления сделают лишь больнее. Впрочем, боль — хороший учитель...».