Всему свое время

— У меня много дел, — буркнул он, снова склоняясь над шкурой леволана, которую пытался выскрести получше. Получалось пока не слишком хорошо. — Если ты пришла что-то сказать — говори. — Я пришла посмотреть, как у тебя дела. Ты — мой карантс, Курт. Голос Сиоры звучал искренне. Когда-то давно, пару жизней назад, он сам говорил, что ее честность похожа на воду в роднике. С тех пор многое поменялось. Курт зло фыркнул: — Твой друг — де Сарде, а не я. Я был готов всех вас убить, если помнишь. От этих слов все его потроха заныли, как отбитые. И Сиора невольно добавила сверху: — Но разве это было на твоем сердце? Он взглянул на нее с удивившей его самого яростью и сжал в кулаке каменный скребок, раня пальцы: — С чего ты взяла, что знаешь меня? Я тебе никто, Сиора, и ты мне тоже. Посмотрела на меня? А теперь оставь в покое, чтоб тебя демоны сожрали! Ее лицо осталось спокойным, будто она не слышала злых слов. Будто она — какая-нибудь телемская святая. Это сбивало с толку: у нее не было ни единой причины его прощать. — Ты выбрал хорошее место. Оно сильное. Но слишком холодное. — Хочешь меня согреть? — спросил он издевательски. Сиора все так же невозмутимо кивнула. Курт прищурился. Ему захотелось ее оттолкнуть, сделать так, чтобы эта нервирующая благостность исчезла: — Это что — жалость? Или нездоровое влечение к ублюдкам? Она сделала шаг ему навстречу — на расстояние вытянутой руки: — Жалость? Ты не жалок, Курт. Но ты болен. А я — донейгада и хочу помочь. Может быть, я не смогу тебя исцелить. Уменьшить боль — смогу. Гнев погас, будто его залили бочкой воды. Курт на мгновение прикрыл глаза — новый приступ тоски скрутил особенно жестоко. И, как это с ним бывало, совершенно не к месту. Хотя — разве такое вообще бывает к месту? А сейчас еще и содрало с души коросту, заново подняло со дна всю муть. Он ведь надеялся, что уже перебесился. Курт повторил хрипло: — Уходи, Сиора. Та смотрела на него долгих пять ударов сердца, а потом повернулась и зашагала в сторону деревни. Курт потянулся к деревянной плошке с водой, что стояла рядом на камне, и перевернул ее неловким жестом. Выругался и поглядел на свою руку. Она заметно дрожала. — Дерьмо, — сказал он угрюмо. Начал считать вдохи и выдохи, чтобы успокоиться: как его учили когда-то. Но быстро перестал. Курт не понимал: зачем ему вообще нужно дышать? Он бросил шкуру на пороге пещеры, зашел внутрь и рухнул на лежанку. Воспоминания и горькие мысли, будто демоны, снова впились в него когтями, зашевелились в костях, завыли в крови. Он не прогонял их. Лишь стискивал зубы, когда нутро проскребало совсем уж невыносимо. Все, что он ценил, все, во что верил, оказалось бессмысленным. Светлое и нежное имя теперь мертвило губы. И даже месть была все так же далека. Он поклялся, что будет жить. Он ненавидел себя сейчас за эту клятву. Сон казался избавлением, но вероломно его предал. Курту опять снились кошмары.