Всему свое время

Сон казался избавлением, но предал его. Курт всю ночь прометался в горячке и пробредил. Немного легче становилось, когда он видел кормилицу — так ярко, что снова чувствовал ее теплый, успокаивающий запах. Она гладила его по голове и говорила: «Т-ш-ш, малыш. Все пройдет». И он верил ей. А потом приходил старый, покрытый жуткими шрамами кузнец, который грозил ему корявым пальцем — не то предупреждал, не то порицал. В детстве Курт сперва до визга его боялся, а потом подружился с ним, днюя и ночуя в кузнице. И утверждал, что будет кузнецом, а не солдатом, пока его не высекли так, что он день не мог ходить. Видел он и старых друзей. И знал, что все они уже мертвы, кроме Манфреда. А Манфред молодец. Он всегда был самым осторожным из них. «Хорошо, что тебя не взяли в этот лагерь, хоть ты и расстроился, дурень», — говорил ему Курт. И тот сочувственно кивал. Но чаще всего видел Германа. Проживал и боль, и позор, и бессилие — раз за разом, снова и снова. Бесконечно. Выныривал из бреда и успокаивал себя мыслями о смерти. Он чувствовал ее, словно та сидела рядом и гладила по голове, как кормилица. Но вместо этого к нему пришел лекарь — редкая птица в их бараках. Бурча под нос, напоил лечебными зельями, обработал и зашил раны, правильно сложил переломанные кости, утянул повязками. Обмотал глаз тряпицей с какой-то вонючей мазью и даже зачем-то вправил сломанную переносицу. После него в камеру заявился Герман, и Курт захотел расколотить голову об стену — чтобы надежно и наверняка. Да только был слишком болен и слаб для этого. Он не мог ничего делать. Только ненавидеть. Капитан усмехнулся, будто увидел что-то комичное: — Мне нравится этот взгляд. Будет интересно наблюдать, как он меняется. Я решил — если доживешь до утра, дам тебе шанс. Он подошел, положил ладонь в окованной железом перчатке ему на сломанную руку и сжал. Боль просто ослепила, но Курт сцепил зубы и решил терпеть. Герман надавил сильнее, и продолжал давить, пока Курт сначала не зашипел, а потом не вскрикнул. — Урок первый: сила воли тебя не спасет, — сказал Герман наставительно. — Ты все равно сделаешь, как я хочу. Мне просто понадобиться чуть больше времени. — Он опять сжал его предплечье: — Кричи. Курт стиснул челюсти. Он помотал бы головой, но даже на такой простой жест не было сил. — Кричи! — Герман внезапно всем весом надавил на грудь, и сломанные ребра противно захрустели, заново сходя со своих мест. И Курт закричал: громко, надсадно, совершенно недостойно мужчины. Крик принес неожиданное облегчение, и капитан усмехнулся, прочитав это по его лицу: — Видишь? Нужно было меня послушаться. Урок второй: тело всегда сильнее разума. Герман дождался, когда дыхание Курта выровняется, стянул перчатку и положил ладонь на его промежность. Курт дернулся и едва не потерял сознание. Дернулся еще раз, чтобы все-таки его потерять, потому что стыд и гнев были сильнее боли. — Тихо, тихо, — капитан насмешливо цокнул языком. — Больно не будет, как раз наоборот. Прекрати трепыхаться, и ты сам это поймешь. Курт собрал последние силы, пошевелил плечом и все-таки вырубился. Очнулся он от ковша воды, выплеснутого в лицо. — Ты забыл первый урок, рекрут. Курт не знал, может ли существовать на свете человек, которого он способен ненавидеть так же яростно и горячо, как того, что нависал над ним сейчас. Но борьба совершенно его обессилила, все, что он мог — просто лежать на спине и чувствовать, как между его ног медленно разливается приятное тепло, как плоть начинает твердеть под рукой, только что причинявшей боль. И понял, что может ненавидеть кого-то сильнее, чем Германа — себя. Он так устал от боли, что непрошенное и отвратительное удовольствие стало для него не просто передышкой в кромешном страдании — смыслом жизни. Курт не мог об этом думать, лишь почувствовал, что готов молить капитана не останавливаться. И тот, конечно же, знал об этом. Его рука замерла. — Попроси, — сказал он. Курт зажмурился, пытаясь подумать, пытаясь объяснить себе, насколько это мерзко и недостойно. Но раненное животное в нем было сильнее: оно убило гордость. Оно сказало: «Это лучше, чем боль! Что будет, если ты опять промолчишь?». И Курт с ужасом понял, что сипит: — Прошу... — Прошу — что? — продолжал издеваться Герман. — П... продолжайте. — Продолжайте — кто? — Прошу вас, продолжайте, капитан, — сказал он с отчаянием. По его щекам медленно катились слезы, ненависть сменялась опустошением. Герман продолжил. Курт кончил со стоном облегчения и тоски, и капитан склонился над его ухом: — Слышал этот звук, рекрут? Это сломался твой хваленый хребет. Курт слышал. Он лежал и думал о том, что проиграл окончательно. А Герман окончательно выиграл. И что он не знает, что ему делать с этим дальше. Капитан снова усмехнулся, было видно, что происходящее здорово его забавляет: — Третий урок: ты ничего не контролируешь. Тебя обманывают и воля, и тело, и разум. Ты бегаешь по лабиринту иллюзий, как слепая крыса. Некоторые бегают так всю жизнь, но тебе повезло. Ты — солдат, щенок. Тебе не нужно ничего решать. Не придется ни в чем сомневаться. Есть только приказ — и ничего более. Только в нем смысл и цель. Стража — все, остальное — ничто. Есть только одно благо — польза для Стражи! Понял? Курт просто смотрел в потолок. Он даже не собирался задумываться. Но все-таки сказал: — Понял. — Мои поздравления, рядовой. Завтра вернешься в казарму, и я посмотрю, из чего ты сделан.