Всему свое время

Курт сидел с удочкой у пруда, свесив ноги с невысокого бережка и почти касаясь босыми ступнями воды. Добыть рыбу деревянной острогой было бы проще, но ему хотелось именно так — неспешно и расслабленно. Как в далеком детстве, когда они с приятелями удирали от строгих наставников к ручью. Но вернуться к тогдашнему покою никак не выходило. Красно-синие рыбины выплывали со дна, смотрели на него выпуклыми глазами, будто спрашивали о чем-то, и снова уходили в глубину. Заглатывать крючок они не спешили. Может потому, что он подобрал не ту наживку. А может потому, что не мог ответить на их молчаливые вопросы. Он и на свои-то не мог. Просто вспоминал и разговаривал с призраками. Некоторые вещи вспоминать было сложно. Они, как скользкие рыбы: вроде бы и в руках, а сожмешь кулак — пусто. Разум будто бы сам затирает то, что способно его пошатнуть. Переиначивает, лжет. Прав был Герман. Курт мрачно усмехнулся. Долгие годы он твердил это с отчаянной ненавистью к себе. Потом так же яростно отрицал. А сейчас способен смотреть со стороны — и видеть крупный ломоть правды, сдобренный капелькой лжи. Ровно такой, чтобы отравиться этой ложью насмерть. Этот яд все еще в нем. Но он хотя бы знает об этом. И когда-нибудь ложь выйдет из него с потом и кровью. Ведь он порвал с прошлым — со Стражей, с де Сарде и молодым д’Орсе. Не по своей воле, но все-таки. Место разрыва все еще воспалено. Но главное — он сам по себе. Впервые в жизни. Скоро эта передышка закончится, и он сделает то, о чем мечтал двадцать лет: отомстит. Надо просто еще немного подождать. И только тогда он сможет думать о будущем. Услышав звук шагов, тихий, почти звериный, Курт раздражено хмыкнул. Так ходят только островитяне, они ему не враги. Но и не друзья. Он отложил удочку и обернулся. Все равно не клюет. — Опять ты, Сиора. — Я принесла орехи с медом, — сказала та невозмутимо и опустилась на траву рядом с ним. В ее руках действительно был какой-то горшочек. — Я что, похож на голодного? — все так же агрессивно спросил Курт. А потом подумал, что, наверное, похож. Он в последнее время начал ловить себя на том, что забывает поесть. Ему просто не хотелось, вот и все. — Я знаю, ты можешь о себе позаботиться. И не привык, чтобы кто-то заботился о тебе. Снова этот спокойный тон и ясный взгляд. Курт не понимал, как ему на это реагировать. — Послушай, я видел, у вас там хватает тех, с кем стоило бы понянчиться. А мне это не нужно. — Он постарался, чтобы его голос звучал помягче. Обижать Сиору ему все-таки не хотелось. — Я не заслуживаю твоей доброты. Сиора склонила голову, как какой-нибудь дикий зверек, который прислушивается к лесным шорохам. Ее брови удивленно приподнялись: — Но доброта существует сама по себе, она не требует платы. И ты мне ничего не должен, Курт. — Мне просто нужно побыть одному, — проворчал он, отводя глаза. — Ты и так всю жизнь один, карантс. Снова это слово. Курт поморщился. Он не мог заставить себя принять то, за что не уплатил цену: золотом, словом или делом. Но Сиора пододвинулась поближе, положила свою руку рядом с его: — Если тебе это важно, скажу: ты тоже был со мной добр. Я чувствовала себя одиноко среди ренайгсе, и ты поддерживал меня. — Это была просто товарищеская приязнь, Сиора, — смущенно хмыкнул он. — Ничего такого я в виду не имел. — Я тоже, Курт. — Ее ладонь легла поверх его. — Ты не мой минунданем, я не твой. Но я могу помочь тебе. Ты можешь поговорить со мной. Можешь помолчать со мной. А можешь снова меня прогнать. Но зачем? Ты что-то чувствуешь к... Совсем свежая еще рана засвербела внутри болезненно и внезапно. Курт резко выдернул руку. — Я не хочу о ней говорить. Ни спрашивать, ни слушать. «Ни думать. Ни вспоминать. И ведь получалось! Эх, Сиора, и зачем ты только пришла». — Спасибо за мед и орехи, Сиора, — сказал он вслух, поднявшись на ноги. — Мне нужно идти. — Твое прошлое сделано из золота, что ты так не хочешь им делиться? — спросила та насмешливо. Курт замер, услышав из ее уст до боли знакомые интонации. Потом обернулся и повторил, недоверчиво приподняв бровь: — Сделано из золота? — Все ренайгсе любят золото, — пожала она плечами. — А ты столько раз говорил это о себе... Он рассмеялся. Смех прозвучал странно: слишком много горечи и какого-то скрытого надрыва в нем было. Так, словно сквозь него проступала совершенно недостойная мужчины истерика. — Сядь, Курт, — она похлопала по траве. — Я видела сильных и храбрых охотников, которые из ложной гордости говорили, что с ними все в порядке. А потом лишались руки или вовсе умирали. Я очень не хочу, чтобы с тобой случилось похожее. Мы просто поговорим. Если надо, я буду повторять, как заклинание: «Ты мне ничего не должен». В ее голосе была улыбка. И теплота. Комок в горле стал неприлично большим. Курт с трудом его сглотнул. А потом сел рядом и сказал: — Сильные и храбрые — не значит умные, да? Хорошо, Сиора. Давай, поговорим.