Всему свое время

«Гринблад! Нам нужно поговорить!» Сколько раз он повторял это? «Да, Курт. Конечно. Скоро займемся твоим делом, вот разберемся с этим...» Когда он понял, что она лжет? Когда она поняла, что Курт это понял? И когда до него самого, наконец, дошло, что он простит ей все, что угодно? Потрепать пса по холке и кинуть кость. Все равно это не ее пес. Теперь их отношения можно было описать так. Даже безымянному торговцу-островитянину доставалось больше сердечности, чем ему. Курт по-прежнему всегда находился рядом, заботился и защищал. Они даже перешучивались и насмешничали друг над другом, как раньше. Но все изменилось у дворцовых ворот. Два момента слились в один — миг, когда вместо ученицы он вдруг увидел перед собой молодую красивую женщину, и миг, когда она вычеркнула его из каких-то важных списков. Его Гринблад осталась в Серене. Здесь была только ее превосходительство леди де Сарде, эмиссар Торгового Содружества. И он готов отдать за нее жизнь. Совершенно бескорыстно. Вечная ирония: ценить начинаешь лишь то, что потерял. Но даже сейчас Курт не думал о ней нарочно. И уж, конечно, не мечтал. А сны на то и сны — иллюзия запертого в лабиринте разума. Де Сарде просто была. Просто сидела в его мясе, глубоко, как не вынутая дробина. Он старался не смотреть лишний раз в ее сторону, но не получалось. Он был как какой-нибудь слепой подсолнух, который поворачивается за солнцем. Чувствовал, когда она была расстроена — даже под десятком масок. Тихо радовался ее радостям и открытиям. Пытался не пускать в гущу боя. Потом ворчал, перевязывая ее раны, а внутренне сам вздрагивал от ее боли. Чинил ей броню и оружие. Угощал лесными ягодами и старался не краснеть, прикасаясь к ее ладони. И окончательно перестал напоминать о своих просьбах. Демоны с ними, с генеральскими ящиками, все-таки протащенными кем-то на борт и запертыми сейчас на складе. Он получил очередной выговор, выслушал угрозу лишиться капитанских лычек, вышел из казармы, утерся и забыл об этом. Но мутная история с Райнером не давала ему покоя. Когда они вернулись в Новую Серену, Курт попытался уйти из отряда, чтобы разобраться во всем самому. Де Сарде не отпустила, надавала других поручений. Снова пообещала, что займется этим лично — надо только потерпеть. «Завтра-послезавтра, хорошо, Курт? Обязательно меня дождись». Она смотрела в глаза и лгала. И знала, что он видит эту ложь. И ждала: что он сделает дальше? Курт сказал спокойно: «Без проблем, Гринблад». И на следующий же вечер пошел разбираться один. Но только для того, чтобы выяснить, что безнадежно опоздал. Не осталось ни бумаг, ни свидетелей — ничего. Доктор отказался с ним разговаривать, и Курт, не сдержавшись, попытался набить ему морду. На шум прибежали дневальные, и его быстро оттащили. Манфред умудрился замять это дело, а потом утешающе похлопал по плечу, повторяя: «Мне жаль, но люди меняются, дружище». Всем было все равно — еще один глупо погибший рекрут, подумаешь. Под ребрами Курта шевелилось что-то холодное и скользкое. Не то дурное предчувствие, не то старательно отгоняемая мысль — еще более мерзкая, чем предчувствие. Он вернулся в особняк у дворцовой площади — отвратительно трезвый, несмотря на пару бутылок вина натощак. И жутко подавленный. Его встретила очередная маска: «Все-таки поторопился. И что узнал? Ничего? Мне так жаль, Курт!». А под маской — любопытство. Мол, и что ты сделаешь теперь? Заскулишь? Зарычишь? Ничего он не сделал. Утерся, как после выволочки генерала. Кивнул, ушел в свою комнату рядом с кладовой и возился до ночи со своей и ее амуницией. Вопрос: «Ну и где твоя гордость, капитан?» — оставался без ответа. Вся его сила не имела никакого значения рядом с этой женщиной. У него не было против нее ни щита, ни оружия, ни желания защищаться. Курт не понимал, почему так происходит. Происходило и все. Перед сном он выпил еще одну бутылку вина в компании Васко. С ним было легко — он не задавал вопросов, не пытался лезть в душу и запросто находил общие темы для разговора. Будто не навт, а дипломат. Курту нравилась его компания, хоть он и видел, что Васко тоже следит за де Сарде, как подсолнух за солнцем. И в отличие от него Гринблад называла Васко другом. И Сиору, и отца Петруса, и Альфру. Это он, согласившись именоваться псом, окончательно потерял такое право. И кроме себя винить в этом было некого.