Всему свое время

Следующие сутки Курт снова провел без сна. Не из-за боли. Из-за того, что никак не мог смириться с омерзительным незнакомцем, которым стал. И кроме себя винить в этом было некого. Отвращение к себе и ко всему миру оказалось даже сильнее ненависти. Оно было настолько глубоким, что не давало дышать. Курт неотступно думал о ворованном ноже, припрятанном под половицей в столовой. О том, как здорово было бы вспороть себе глотку и не делить больше тело и разум с тем, кого настолько презираешь. Это было похоже на план и позволило раз за разом делать вдох и выдох. А потом снова — вдох и выдох, и так до тех пор, пока не загремела открываемая дверь. В казарму Курта отправили и вправду сразу с утра. И хотя лекарь сказал сержантам, чтобы те не трогали его как минимум неделю, пока кости не срастутся, как следует, валяться в койке он не смог. Мысли неотступно грызли мозг, будто жуки-древоточцы трухлявый пень. Чтобы не спятить или не разрыдаться, как последняя тряпка, он придумал себе занятие до вечера — выйти на тренировочную площадку и понаблюдать за другими. И это неожиданно его увлекло. Он запоминал сильные и слабые стороны своих товарищей, строил в голове бои, в которых все это использовал. И в это же самое время помнил о плане, который отложил до ужина. Ковыряться в миске с жидкой кашей, чтобы задержаться подольше, было нетрудно — его тошнило, есть и вправду совершенно не хотелось. Дождавшись, когда столовая опустеет, он доковылял до нужного угла, сдвинул половицу, да только обнаружил под ней пустоту. — Потерял что-то, рядовой? — услышал он до звездочек в глазах ненавистный голос. Курт с трудом выпрямился и повернулся к капитану. Он опять издевательски ухмылялся, поигрывая тем самым ножом. — Что, щенок, получил по носу и решил сбежать самым незамысловатым способом? — Усмешка пропала с его лица, и он рыкнул: — Подойди! Курт подошел. Просто потому, что не видел смысла сопротивляться. Герман схватил его за подбородок и заглянул в глаза. Ощущать его прикосновение было так мерзко, что Курта затошнило еще сильнее. — Твое тело тебе не принадлежит. Это имущество Стражи. И никто не давал тебе права его портить. Стража — все, остальное — ничто. А тебе нужен еще один урок послушания. Повернись спиной, обопрись об стену и расставь ноги, — негромко велел капитан. — Ты уже понял, я получаю свое так или иначе. Послушаешься сейчас — боли и позора будет меньше. Иначе проделаешь то же самое, но уже без зубов, на плаце и перед всем строем. Делай, что приказано, рядовой! Курт смотрел на него несколько бесконечных секунд. А потом, все еще не веря себе, подчинился. Когда Герман его выпустил, он повернулся к нему и сказал почти равнодушно: — Я убью вас когда-нибудь. Курт не просто верил в это — знал. Капитан почему-то не рассердился, лишь пожал плечами, приводя в порядок одежду: — Может быть. Но я все равно буду жить в твоей голове, пока ты дышишь. Курт вернулся в казарму и уснул, едва коснувшись подушки. Он проспал целые сутки, а проснулся замороженным, как камень. Тело все еще находилось во власти боли, еда оставалась все такой же скудной, сон опять — урывочным и коротким, обращение инструкторов — по-прежнему ублюдочным. Но это его теперь совершенно не волновало. Его не волновали даже время от времени повторяющиеся «уроки» капитана — будто во власти Германа оказался не он, а кто-то другой, совершенно Курту безразличный. А когда кости более-менее срослись, сержанты решили, что ему пора возвращаться к обычной программе. Курт не чувствовал от этого ни радости, ни досады. Он вообще ничего не чувствовал. Но каждый поединок превращался для него в бой насмерть. Во время драки его душа просыпалась и кровожадно рычала: «Я буду жить, а они сдохнут!». Он жил, как лунатик: не считал время, перестал общаться с товарищами, не огрызался на сержантов, не дергался под прикосновениями Германа, не вспоминал, не думал и не сомневался. У него не было вообще ничего, кроме драки, еды и сна. Но как-то вечером всех рекрутов вывели на задний двор, построили в две колонны и дали в руки палки. Это не было дракой. В Курте проснулось что-то вроде заторможенного удивления. Он увидел парня, разукрашенного так, что узнать его можно было лишь с трудом. И получил приказ: — Бить, пока не прикажу остановиться. Рука бездумно опустилась на чужую плоть. А потом еще раз. И еще. И лишь увидев тело, уже переставшее содрогаться, Курт почувствовал что-то вроде глухой застарелой боли. И вот тогда окончательно проснулся. Ужас, замурованный до поры, хлынул в сознание, как вода из прорванной плотины. Смешался с ненавистью — черной, густой, как нефть. Запылал удушливым пожаром. Курт до крови закусил губу, чтобы не закричать. А потом нашел спасение: хрупкий плот, который вынес его из кошмара. — Я выполнял приказ, — прошептал Курт еле слышно. Легче не стало. Но он мог теперь жить и дышать. Вдыхать боль, выдыхать ненависть. Но когда-нибудь — о, когда-нибудь! — он убьет всех, кто придумал этот лагерь. Всех, кто заставил и его, и остальных стать ничтожествами. Он очистит Стражу от тех, кто порочит ее честь. А пока будет просто служить. И выполнять приказы. Ведь есть только одно благо — польза для Стражи. Стража — все, остальное — ничто.