Всему свое время

— ...Твоя задача проста: захватить во дворце инициативу, застать наместника врасплох, убить его и эмиссара. Есть только одно благо — польза для Стражи! Сделаешь все, как надо, и тебя не забудут. На грудь Курта словно надайг наступил. — Да вы спятили, генерал, — пробормотал он, качая головой. Курт тщетно искал смысл в прозвучавших словах. Он не так понял? Неверно расслышал? Все это не на самом деле? Дурной сон, белая горячка, контузия — что угодно. Но только не правда. Только не это. Только не с ним. Тяжелая зуботычина, отвешенная рукой Торстена, заставила голову мотнуться, заставила осознать — нет, не сон, не какой-то там паскудный кошмар. Самая настоящая паскудная явь. Явь, которой не должно быть, но вот, поди ж ты. Стоит и смотрит на него генеральскими холодными глазами. — Язык придержи, — посоветовал Торстен веско. Курт стер кровь с разбитой губы. И протолкнул сквозь горло, будто не слова — битое стекло: — Я не буду этого делать. В кабинете повисла пауза. Курт подумал: если приказ не выполнит он — выполнит кто-то еще. И прикинул, что успеет выхватить меч и развалить генерала от плеча до паха прежде, чем тот позовет дневальных. Он вытрет кровь с меча и кирасы его плащом, спокойно отсюда выйдет, и его даже никто ни в чем не заподозрит. А потом он пойдет... Куда? Во дворец? Ни Константин, ни де Сарде ему не поверят, выдадут Страже. К Зиглинде? Та тоже не станет покрывать предателя. В лес? Провести остаток жизни бездомным псом, прятаться от людей и дичать? Не самый плохой вариант. — Ты будешь делать все, что тебе прикажут, — сказал Торстен абсолютно спокойно и даже как будто ласково. Он не думал никого звать, и, как обычно, выглядел внушительным и уверенным в себе. — Это Стража тебя создала, Курт. Это Стража вознесла тебя так высоко — к самому трону. Пришла пора вернуть долг. — Они мои ученики, генерал. — Его голос звучал бесцветно, будто говорил не он, а кто-то другой. — Молчать! — рыкнул Торстен. — Они были твоей работой — вот и все! Они тебе никто. Ты им — тем более. А теперь прекрати жевать сопли. Ты принес присягу. Иди и выполняй приказ! Генерал был прав наполовину: им он никто. Арендованная вещь. Им все равно — жив он или мертв. Это ему не все равно. Но ведь это только его проблемы. Он сам виноват, что позволил себе размякнуть, навоображать, демон знает, что: ответственность, привязанность... любовь. Слово, которое он давным-давно зарекся произносить даже мысленно, резануло отравленным клинком. Нет, ему не все равно. Только разве его чувства хоть что-то значили? Хоть когда-то? Хоть для кого-то? Даже для него самого? Он отдал бы все, чтобы спасти своих учеников, чтобы не стоять перед этим гнусным выбором. Даже свою жизнь. Даже свою честь. Но вот он — выбор. И он кристально ясен. Стража — все, остальное — ничто. Курт щелкнул каблуками: — Слушаюсь, генерал. Он двигался будто сквозь толщу воды. Холодной, тяжелой. Вышел на тренировочную площадку и отобрал солдат, которых счел подходящими. Велел выдать им броню и ружья, объяснил задачу. Сослуживцы оборачивались ему вслед, когда он выводил свой отряд. Кто знает, что они прочли на его лице. Но вид у них был испуганным. Это неважно. Теперь все на свете неважно. Он сделает то, что должен, выполнит приказ. Он сможет. А потом... Курт запретил себе додумывать эту мысль. Но та все равно вернулась, когда в тронном зале Курт посмотрел в глаза де Сарде — прищуренные, ледяные, полные глубочайшего презрения. ...А потом он прижмет пистоль к виску и вышибет себе мозги. И срать на загубленное имущество. Он удержал лицо. Это было частью его долга перед солдатами, которых он сюда привел, и перед Стражей. Рука зависла в воздухе, готовая дать сигнал к залпу. — Сражайся с честью! — выплюнула Гринблад с сарказмом. Фраза ожгла нервы сильнее, чем все заклинания, выпущенные когда-то с ее рук. И реальность поплыла, потекла расплавленным воском: давай, успевай, лепи, как ты хотел! Вот тебе второй шанс. Честь? Долг? Они стремительно теряли свой смысл, наполняясь новым. Сдохнуть после того, как он их убьет? Что за бред. Курт мысленно усмехнулся, а потом кивнул. И еще несколько раз, когда понял, что дуэль снимет ответственность с солдат за его спиной. А без него стрелять они не осмелятся. — Ан гард! — сказал он, обнажая меч. На душе стало легко и спокойно. Он все делает правильно. Поединок получился куда более яростным, чем тогда, в дворцовом дворике. За эти месяцы у Гринблад прибавилось боевого опыта. И она была сейчас по-настоящему взбешена. Курту даже не было нужды поддаваться. Де Сарде сделала все сама — победила. Она выбила меч из его рук, прижала кинжал к горлу, приказала говорить. И слова посыпались сами: резкие, полные злости, густо замешанной на горечи. Когда он замолчал, рука Гринблад напряглась. «Сейчас», — понял он и полностью расслабился, готовый встретить смерть. Но вместо этого де Сарде отпустила хватку и зачем-то дала еще один шанс. «Третий шанс — это перебор», — мелькнуло в голове. Горечь почему-то мешалась в нем с обидой. Курт выхватил пистоль из набедренной кобуры Гринблад. Целиться ей в лицо было странно. Еще более странно было видеть на нем разочарование. «Ты ведь только что демонстрировала презрение, девочка моя. Неужели я умудрился пасть в твоих глазах еще ниже? Куда уж ниже-то?» — подумал Курт отстраненно. А вслух сказал: — Я горжусь тобой. Правда. — И приставил дуло к своему подбородку. Только нажать на спусковой крючок не успел — его тело спеленало параличом. Глаза де Сарде горели едва ли ни ярче, чем ее руки: — Решил сбежать? Ну уж нет! — прорычала она. Вырвала из окоченевших рук пистоль и с яростью ударила рукоятью по челюсти. Очнулся Курт в дворцовой камере — безоружный, вытряхнутый из доспехов и закованный в кандалы. По привычке размял затекшие мышцы на руках и ногах, попытался пристроить поудобнее отчаянно болящую голову. Все чувства и мысли были заторможенными и как будто бы чужими. Он думал лишь, что выданных им сведений хватит, чтобы взойти на эшафот не в одиночестве. И было бы здорово, если бы де Сарде заодно прищучила майора Германа. На допросе он непременно его упомянет. Но допроса не было. К нему подходил только смущенный и перепуганный охранник — приносил еду и воду. Гринблад пришла через три дня — одна, усталая и бледная, покрытая дорожной пылью. На ее плече зачем-то висела перевязь с мечом. Она смерила его взглядом сквозь решетку и сказала сухо: — Торстен захватил Хикмет, но Сан-Матеус мы отбили. Навты хранят нейтралитет, как обычно. Стража от тебя, разумеется, отказалась. Ты разжалован, лишен пенсии, вычеркнут из всех списков и все такое. Константин хочет тебя четвертовать. И часть офицеров Новой Серены заодно. Он сильно зол, и я не могу его в этом винить. Мы начали следствие. Де Сарде сделала паузу. Курт тоже хранил молчание. А что ему было говорить? Они с д’Орсе живы, а все прочее неважно. — Поклянись, что больше не попытаешься себя убить, — велела вдруг она. И все-таки смогла его удивить. — Зачем это? — хмыкнул Курт. — Затем, что свой месяц ты до конца не отработал, и, согласно контракту, я твой единственный работодатель — еще целых пять дней. И я тебе приказываю. — Хорошо, Гринблад, — пожал он плечами. — Я клянусь, что дождусь казни и не буду ничего с собой делать. На ее губах появилась очень нехорошая улыбка. Де Сарде вскрыла отмычкой дверь камеры, вошла и, повозившись, отомкнула его цепи. — Вставай. — Голос у нее тоже был каким-то слишком злорадным. — И иди за мной. Она провела его по подвалу, поднялась по лестнице, вывела из дворца. На все попытки охраны остановить говорила: «Он со мной!» и «Под мою ответственность». Курт шел, не задавая вопросов. Может, Гринблад все же захотела убить его сама? Они миновали площадь и вышли за городские ворота. — Казни не будет. — Теперь де Сарде ухмылялась уже открыто. — Я выбью из Константина помилование для тебя, будь уверен. — Зачем?! — с отчаянием прохрипел Курт. Почва ушла из-под его ног. Он снова болтался где-то в бездне и падал, падал, падал. — Вот теперь я вижу, что ты наказан достаточно сильно. — Ее улыбка стала удовлетворенной. — И помни, что ты поклялся. А теперь держи свой поводок сам, пес. Я дарю тебе свободу. Де Сарде протянула ему меч, который он машинально взял, вынула из кармана его контракт. Она изорвала бумагу в мелкие клочья, и их выхватил ветер. — Уходи. Я не хочу тебя больше видеть. Никогда, — Гринблад развернулась и зашагала обратно в город.