Всему свое время

Курт вслушивался в кабацкий гомон, как в привычные ему звуки леса. Сперва вроде бы и непонятно, что за шум, но потом начинаешь вычленять в этом хоре каждый голос по отдельности и понимаешь его значение. Когда он различил приближающиеся шаги, напрягся, как насторожился бы от рева ульга неподалеку. Может и пройдет мимо. А может, и не пройдет. Лучше быть готовым ко всяким неожиданностям. Вроде той, что голос над плечом окажется знакомым: — Сын мой. Курт не вполне доверял этому человеку. Но лучше он, чем какой-нибудь бывший сослуживец. Он невозмутимо обернулся: — Отче! Присаживайтесь. — Штопанная сутана и войлочная шляпа с обтрепавшимися полями смотрелись на епископе странно. Но к интерьеру питейного заведения подходили как нельзя лучше. — Какими судьбами, спрашивать не буду. Хотите вина? Крепленая гадость, но это лучшее, что тут есть. — Благодарю, не стоит. Не думал, что застану тебя в подобном месте и в таком виде. — Губы Петруса неодобрительно поджались. — То же самое мог бы сказать о вас, — усмехнулся Курт, глядя, как он брезгливо ставит локти на стол, стараясь не попасть в какое-нибудь липкое пятно. — Я здесь по делу... О. Приношу извинения. — В глазах святого отца блеснуло понимание. Он, скрипнув табуретом, склонился поближе к нему и спросил: — Выслеживаешь кого-то? — Жду того, кто выслеживает, — ответил Курт неохотно. — Слежка — это все-таки не мое. Друзья Зиглинды здорово ему помогли: кузен сержанта Арчибальда оказался связан с кое-какими представителями подпольного мира. Капрал Маркус подсказал, за кем именно стоит шпионить. А лейтенант Анна ссудила золотом. У нее тоже был на Германа здоровенный зуб. Петрус смотрел на Курта так внимательно, словно искал что-то в его лице. Может, старого знакомца, с которым делил когда-то и опасности, и тепло лесного костра? Курт знал, что изменился. Что отпущенная за месяц в лесу борода его не красит. Что дублет сидит слишком свободно: он здорово похудел за последнее время. Что надвинутый на одну бровь берет делает его лицо окончательно разбойничьим. Абсолютно неблагонадежным. И все-таки святой отец высмотрел что-то, что его устроило: — Могу я предложить тебе свою помощь? — С чего бы это вам мне помогать? — привычно огрызнулся Курт. — Неужто снизошла благодать Озаренного, и срочно потребовалось совершить благодеяние? Губы Петруса дрогнули в усмешке: — Неверие в благонамеренность — не есть грех, сын мой. Однако и не добродетель. Я не склонен никого осуждать, хотя, признаю, твой поступок меня удивил. А сейчас мне хотелось бы удовлетворить свое любопытство. — О своей пользе вы, как всегда, тактично умолчали. Не уверен, что с этого можно что-то поиметь. Это личное дело, святой отец. Оно касается старых долгов и Монетной Стражи. Ничего для вас интересного, как видите. — Ошибаешься! — живо возразил Петрус. — В своем новом, крайне неоднозначном статусе Стража представляет огромный интерес. Кто знает, какая информация может оказаться полезной? Так за кем ты следишь, сын мой? Он помолчал, прикидывая так и этак, и его вдруг осенило: — А заглянуть сюда вам случайно не Сиора присоветовала? Лицо Петруса даже вытянулось от удивления: — Сиора? Что за странная идея. Наши интересы лежат в слишком разных областях. Курт хмыкнул. Совпадение было слишком удачным, чтобы оставаться только совпадением. Но он решил не забивать себе этим голову и рискнуть — все-таки пользы от святого отца может быть больше, чем вреда. — Это майор Герман. И я собираюсь его убить. Отец Петрус склонил голову и посмотрел на него задумчиво: — Личность известная. Насколько сильно он тебе насолил? — Убить его один раз мне было бы недостаточно, — процедил Курт сквозь зубы. — Хм. Тогда у меня есть для тебя предложение. Мы в Сан-Матеусе, сын мой. Проблему можно решить более изящно и без всяких последствий для тебя. По случайности я знаю, где раздобыть кое-какие компрометирующие честного гражданина книги. Если ты подкинешь их в убежище Германа, я отправлю в Орден Света донос... — Это слишком сложно, отче, — перебил его Курт. — Я хочу, чтобы он знал и видел, кто его прикончил. И сам хочу увидеть его кровь. — Его сожгут на площади, дитя мое. У тебя будет возможность на него посмотреть и сказать все, что ты хочешь. Это впечатляющее зрелище, уверяю, — мягко улыбнулся тот. Методы инквизиции Курту никогда не нравились. Слишком мало правил, слишком много безнаказанности. Аутодафе ему не нравились еще больше. А все вместе выглядело и подло, и жестоко. Но не слишком подло и жестоко для Германа. Демоны в его груди голодно взвыли. Курт провел ладонью по лицу, словно стирал сомнения. Ответить на грязь грязью? Заставить майора страдать — за всех, кого он замучил и свел с ума? Почему бы и нет? Разве не это называется справедливостью? — Хорошо, отче, допустим. Так что с этого будете иметь вы? Усмешка Петруса сверкнула в полумраке кабака, как нож: — А я прослежу, кто и за какие ниточки потянет, чтобы вытащить майора Германа. Дело получит резонанс, шума будет много. Коррупция в Ордене Света, тайное покровительство мятежникам... — Он почти мурлыкал, видя какие-то картины в своей голове. — Из этого можно извлечь пользу, и я ее не упущу. — Не сомневаюсь, — кивнул Курт мрачно. Цели и методы отца Петруса ему тоже не нравились. И в его ситуации это было чистейшим лицемерием. — Будем держать связь через шулера вон за тем столом в углу. Он знает меня, как мастера Финстера. Они встретились снова через три дня. Курт полистал еретическую писанину и пожал плечами: — Странно, что проще сжечь за это, а не за убийства, истязания и насилие. — Он сунул книги за пазуху: — Сегодня вечером они будут у майора в вещах, отче. Портовый склад номер восемнадцать. — Ты собираешься сделать все сам, сын мой? — обеспокоенно спросил Петрус. Курт покачал головой: — Я буду прикрывать на случай, если что-то пойдет не так. Всего доброго, отче. — И он поспешно вышел из кабака. Его потряхивало от нетерпения. Еще не так давно он не упустил бы случая посмотреть Герману в лицо. Хотя бы для того, чтобы лишний раз доказать, что тот над ним не властен. Когда они спустя десять лет встретились во дворце принца д’Орсе на скромном приеме по поводу его свежеобретенного капитанства, Курт вел себя безукоризненно: скупо, но поддерживал беседу, контролировал дыхание и ни взглядом, ни жестом не выдал ненависть, кипящую в нем, как лава. Он даже гордился собой. И только потом понял, что вел себя, как хорошо выдрессированный пес. Демонстрировал равнодушие, хотя был каким угодно, только не равнодушным. Хранил на лице спокойствие, хотя его сжигали гнев и отвращение. Лгал — и потому стал частью лжи, которую громоздил Герман: герой трех войн и наставник героев. — Я горжусь тобой, мой мальчик, — сказал он ему в присутствии принца, генерала и кучи придворных. — Ты мой лучший ученик. Мое лучшее творение. Почему он просто не плюнул ему тогда в лицо? И почему не сделал этого позже, когда тот, подвыпив, по-хозяйски взял его за подбородок и сказал доверительно: — Видишь? Я ведь был прав. Оно того стоило. Из тебя получился отличный солдат. Курт всего лишь стряхнул его руку и отошел, хотя больше всего на свете желал изрубить майора в кровавую кашу. Он и сейчас хотел его изрубить. И все еще мог это сделать. Четверо против одного — это тяжело, но ярость и демоны, бурлящие под кожей, придали бы ему сил. Только Курт просто передал книги Джимми, юному воришке, который согласился рискнуть за пару золотых и обещание непременно вытащить, если его вдруг поймают. Курт подсадил мальчишку на карниз, и дальше тот справился сам. Подцепил ножом створку окна, проник в темное помещение на втором этаже, пока майор в компании своих телохранителей ужинали на первом. И через несколько минут спрыгнул обратно на улицу. — Сделано! — Он довольно улыбался. — Завернул книжки в его рубашку и положил в шкафчик с одеждой. Мастер, а премия будет? Курт отсыпал ему десяток монет, и тот убежал, весьма довольный легкой добычей. А он зашагал в комнатенку, которую сдавал вездесущий кузен Арчибальда. Ему нет нужды встречаться с Германом и что-то доказывать. Он всего лишь заставит его на собственной шкуре почувствовать, что такое страх, унижение и бессилие. Он заставит его страдать. Взамен бесчестной жизни подарит бесчестную смерть. И сполна насытит своих демонов. А доказывать что-то будет только одному человеку на свете — себе. В назначенный день Курт сбрил бороду, надел броню и пришел на аутодафе. Пробился в передний ряд, впился взглядом в Германа. Тот старался хранить видимость достоинства, но было заметно, что он сломлен, что он в полном ужасе. Его глаза метались по толпе, и, остановившись на Курте, потрясенно расширились. И тогда Курт произнес громко и раздельно, чтобы Герман смог прочитать по губам, если не расслышит в гомоне толпы: — За Альфреда. За Тристана. За Мелиссу. За Райнера. За меня. За всех нас. Он был готов поклясться, что майор его все-таки услышал. Лицо Германа исказилось, рот раскрылся в беззвучном вопле, и Курт удовлетворенно кивнул: — Да, это сделал я. Я сдержал слово. Гори, тварь. Он стоял у эшафота, не сводя с Германа взгляда, когда зачитали приговор, когда вспыхнул огонь, и прикованный к столбу человек взвыл совершенно нечеловеческим голосом. Стоял, когда жар опалял уже его собственное лицо, и толпа немного отхлынула назад. Стоял, когда крики Германа стихли. Слушал треск дров и гул пламени, вдыхал дым и запах горелой плоти. Стоял, когда огонь погас, и на площади не осталось никого, кроме священнослужителей и стражи. И лишь когда к нему подошел один из стражников, очнулся. — Эй, проваливай. Представление окончено! Слышишь? Ты пьяный, что ли? — Действительно, — сказал Курт медленно. — Уже ухожу. Он покачнулся, будто и вправду опьянел. Да и в голове шумело, как после хорошей попойки. Должно быть, наглотался дыма. Он бросил взгляд на скрюченную фигуру, все еще прикованную к столбу. — Я выживу, а мои враги подохнут, — пробормотал Курт. Неожиданно расхохотался, и смех перешел в кашель. А потом прибавил, задыхаясь: — И я знаю, кто будет следующим. Он шел по вечерним улочкам Сан-Матеуса и понимал, что не чувствует ни желанного облегчения, ни освобождения, ни счастья. Всего лишь глубочайшее удовлетворение от того, что сдержал слово. Но его демоны молчали.