Азбука Волейбола

Э — это эволюция, протекающая внутри Куроо. Процесс развития его безнадёжной влюблённости. Про такую говорят: на грани фола. Хотя нет, про такую вообще не говорят. Вымалчивают, выдерживают, как дорогое вино — из тех, что в закупоренной намертво бутылке пылится где-нибудь в погребе, и никто его не попробует, никто не узнает оттенков его терпкости, не оценит его соблазнительной горечи и не прочувствует то самое сладкое, сладкое-сладкое, неуловимое. Строго говоря, Куроо вино не нравится вовсе. Он предпочитает напиваться быстро и безвозвратно чем-нибудь покрепче, чтобы похмелье на утро адское, половина воспоминаний размыта, а в телефоне парочка звонков и с десяток сообщений, глядя на которые потом морщишься и качаешь головой. Думаешь: ой долбоёб… Кенма называет это тягой к саморазрушению, Тсукки — свидетельством лишних хромосом, Яку что-то там бормочет про алкоголизм, а сам Куроо величает это духом авантюризма. И только Бокуто никогда его не упрекает и не видит в этом ничего зазорного, потому как и сам напивается вместе с Куроо и мало что помнит на следующее утро. Можно было бы сказать, что с чувствами Куроо коэволюционирует и его пьянство, но правильнее было бы назвать это необходимой мутацией, приспособлением к окружающей среде. Вот например. Он любил Кенму. Всю среднюю школу и половину старшей он любил его с завидным упрямством. Всё, как ванильные надписи на розовых худи завещали: слепо и бескорыстно. Только вот в жизни ничего романтичного в этом не было. Это было не то «слепо», когда ты завязываешь глаза и доверчиво вкладываешь свою ладонь в руки возлюбленного, чтобы он вёл тебя вперёд. Это было «слепо», когда в глаза прыснули перцовым спреем ни за что ни про что, и теперь ты идёшь, как мудень, натыкаясь на каждый встречный столб своим ебалом, спотыкаешься о бордюры, выворачиваешь ноги в ямах и в конечном итоге попадаешь под колёса фургончика с мороженым под названием «Хината Шоё»: всем сладенькое на десерт, а тебе — быть размазанным по асфальту. И «бескорыстно» у Куроо тоже не шибко-то выходило, оборачивалось больным, злым сверлением в груди. «Бескорыстно» — это просто красивый синоним для «безответно». В общем, долгие годы Куроо любил Кенму, Кенма любил рыжего из Карасуно, а тот был слишком помешан на волейболе, чтобы это оценить. Так себе выходил любовный треугольник. Кривой, как улыбка Куроо в ответ на: «Я буду поступать туда же, куда Шоё». Крыть было безысходно нечем и беспощадно незачем. Куроо был почти уверен, что ни в чём не провинился, но никак не мог избавиться от чувства, что его наказывают. Может, он плохо себя вёл?.. Как и любой рудимент, любовь к Кенме исчезала постепенно и незаметно. И однажды Куроо посмотрел на друга и понял: не пылает уже, не болит, не жжётся. Греет едва-едва, как остывшая печка. Больше не хочется коснуться волос, больше не печёт губы от предвкушения несбыточного поцелуя, больше не страшно: как я без него? Кто я без него? И только грустно немного от тихого эха, от похороненного никогда-не.

***

Жизнь идёт, бежит, спотыкается, спешит куда-то так, что Куроо едва поспевает за ней. Изменяется сам Тецуро, эволюционируют его чувства, развиваются защитные механизмы: шипы «больше ни за что» и панцирь «боги избавьте». Любить никого не хочется отчаянно, до рыка. Невостребованные ресурсы восхищения и нежности простаивают нетронутыми, полнится склад невысказанных признаний, несовершённых широких жестов и спонтанных улыбок. Всё — в утиль. А потом случается так, что Бокуто он становится нужен сильнее, чем когда-либо — Кенме. Сильнее даже, чем он, Куроо, сам себе нужен. И весь накопленный, неиспользованный объём заботы он выгружает на Котаро, как из грузовика. Странно, что не пришиб. Куроо ночует на футоне рядом с кроватью Бокуто. Куроо следит за тем, чтобы он ел минимум дважды в день. Куроо вытаскивает его на тренировки, даже когда приходится буквально тащить исхудавшую тушку на площадку. Куроо отвечает на идиотские вопросы в два часа ночи. Куроо всегда рядом, всегда настолько близко, что не сразу понимает: пиздец. Это как картины импрессионистов: чтобы оценить всю красоту переплетения цветов, надо сделать несколько шагов назад. Чтобы осознать всю степень конченности своего положения, Куроо приходится оказаться на расстоянии от Бокуто. И примерно в тот момент, когда внутри всё словно стягивает удавкой, потому что сердце теперь привязано к другому человеку, и с каждым шагом верёвка натягивается… Примерно в этот момент до Куроо начинает доходить: а он ведь не просто неудачник. Он неудачник космического такого масштаба. Планеты выстраиваются в ряд, чтобы дать ему под дых. Потому что хуже, чем безответно влюбиться в лучшего друга (привет, Кенма), может быть только влюбиться в лучшего друга, который всё ещё любит своего умершего парня. И ничего с этим не поделаешь. Настолько ничего, что даже почти не больно. Почти.

***

Э — это эволюция, процесс медленный, но неизбежный. И чувства Куроо тоже меняются: затягиваются, как старая рана, перетекают в другую форму. Любовь та же — сосуд иной. Простодружеский. К выпускному у Куроо уже целых два примера неудачных влюблённостей и столько же усвоенных уроков. Вывод, правда, один: не влюбляться в лучших друзей. Но что-то подсказывает, что третьего раза не будет, потому что в университет Куроо поступает в самодостаточном одиночестве. Целых два года он наращивает броню, покрывается корой, как старое и мудрое дерево. К концу второго курса он чувствует себя по-черепашьему рассудительным: во-первых, он никуда больше не торопится, во-вторых, обзаводится прочным панцирем. К началу третьего года Куроо уверен, что венец эволюции — это не человек. Это — камень. Непробиваемый. Непоколебимый. Не-чувствующий-как-сердце-стучит-сразу-во-всём-теле. У каменеющего Куроо всё в порядке: он сносно учится, не влюбляется в новых друзей-однокурсников, играет в волейбольной команде университета, которая как раз сегодня принимает первогодок… Так, стоп. Принимает сегодня первогодок?.. Блять! Принимает сегодня первогодок! Как он мог забыть об этом?.. Куроо несётся к спортзалу, останавливается в десяти метрах от двери и с полминуты переводит дыхание, чтобы зайти внутрь расслабленно-вальяжно, будто и не бежал вовсе, и вообще. Ему похуй. Так похуй, что… — О, нет. Ещё не поздно подать заявку в баскетбольный клуб?.. Куроо не сразу узнаёт его: повзрослевшего и без очков. Но этот голос, этот сарказм, эта несносность… Губы сами против воли растягиваются в хулиганской улыбке. — Поздно, — злорадно отзывается Куроо, подходя к Тсукки. — Поступил в Токио? — Университет пошёл вам на пользу, Куроо-сан. Ваша дедукция на высоте, — ядовито цедит первогодка. Куроо смеётся заливисто и заразительно. Нет никаких сомнений: лучшими друзьями они не станут. И славно.