Вне правил

      Я запутался.       Мне кажется, это произошло уже давно, когда я связался с демоном и вопреки всем правилам начал с ним дружить. Признаться, я не видел в этом ничего дурного. Конечно, демоны злонравны, они противоположны нам от пяток и до макушки, но разве все они такие? Нет, я сам думал, что они под копирку ужасны своими намерениями. Но оказалось, что я всё-таки был не до конца прав.       Элайджа… Хороший. Правда хороший, я не могу сказать о нём иначе; несомненно, у него демонические задатки: он груб, импульсивен, агрессивен порой, часто язвит, его движения резки, он не любит весёлые вечеринки, ленится, ворчит… Но…       Я смотрю на него сейчас: он вновь рисует в своём скетчбуке, прислонившись к стене и усевшись на кровати по-турецки (он никогда не использует стул, на самом деле). Кидает короткие взгляды, блуждает по моему лицу, рукам, а затем снова возвращается к рисованию. Никогда я не видел, что он рисует. Ни разу он не показывал мне… Я догадываюсь, томлюсь, но молчу.       Я смотрю на него сейчас и думаю… пытаюсь понять, в чём дело. Что-то постоянно цепляет меня, колышет, мешает балансировать на поверхности, погружает в мир грёз. Я всё чаще играю на флейте теперь; Элайджа в такие минуты ведёт себя тихо и почти не шевелится: слушает. У меня едва хватает дыхания, чтобы доиграть. Цепляет.       Я смотрю на него сейчас и жду, когда он вновь поднимет на меня глаза. Его любимые солнцезащитные очки лежат рядом с ним, аккуратно сложенные. «Весь светишься. Аж бесит», — тихим голосом как-то сказал он, надевая очки. А я вижу его глаза и без этого, ментально, как будто они сияют в темноте, как кошачьи.       Как кошачьи — и так же его зрачки расширяются, заполняя собой почти всю жёлтую-жёлтую радужку, когда он смотрит на меня. Он смотрел на меня так сегодня… Снова… Близко…       Я смотрю на него сейчас и пытаюсь прочесть его мысли. Иной раз он хватается за меня, как за спасительную верёвочку. Иногда отталкивает, не в силах сдержаться. Бывает, что заслоняет собой, и тогда его спина — самая надёжная стена от всех недоброжелателей. А сейчас… Я не знаю. Я запутался.       Я смотрю на него сейчас, смотрю на его руки и вспоминаю его прикосновения. Они запрещены, но Элайджа постоянно говорит, что правила его не волнуют. Я почти согласен с ним, но ведь неспроста эти правила появились. Должна же быть серьёзная причина для запрета, верно? Я не нарушитель… Но Элайджа мой друг. Тоже запретный. Это необычно будоражит кровь.       Я смотрю на него сейчас и вновь переживаю то, что произошло днём. Бросает в жар, и я прикладываю ладони к щекам, надеясь, что они не пылают, как рассветное небо. Я не могу так, не могу снести близости: тело сковывает и высасывает из него все силы, и… Я чувствую, как путаюсь в липкой, дурманящей паутине. Шевельну рукой, скажу хоть слово — паутинки наматываются на меня и окутывают всё плотнее, всё мучительнее. Хочется… Выпустить всё, что сдавлено внутри, но не выходит. Больно… Сладко.       Я не специально подбираю такие состязания. Они эффективны и непредсказуемы… Слишком. Иногда — слишком. Никогда не знаешь, что ждёт тебя. Решит ли Элайджа снова обойти правила? Чтобы победить и искусить подопечную? Или… По другой причине?       Я смотрю на него сейчас и гадаю, когда вновь он уйдёт с Обсидианой на весь вечер. Когда я останусь один, до самой ночи, наедине с флейтой, наедине с пустынной тишиной, вытягивающей из меня слова, вздохи, ноты, звуки. Когда буду смотреть в окно, выходящее во двор, и ждать, а по возвращению снова поставлю на плиту чайник и буду слушать, слушать, слушать…       Элайджа приходит после свиданий опустевший, словно Обсидиана высосала из него все соки, а я стараюсь додать ему того тепла, которого ему так не хватает. Душа ноет, но я никак больше не могу ему помочь. Никак… Я мог бы поговорить с Обсидианой, но Элайджа качал головой и огрызался на неё. Нет. Не поговорю…       Я смотрю на него сейчас, и теперь в моих руках серебристо-белая флейта. Моя спутница. Вторая. Третья? Анжелика порой приходит ко мне теми же вечерами, когда Элайджа уходит. Случается, что мы уходим в город, но я волнуюсь, всё думаю о том, что будет, если я не вернусь в срок или встречу Элайджу на улице. «Увлекаешься», — небрежно замечает Лика. Может быть, может быть…       Я смотрю на него сейчас, в моих руках флейта, и он поднимает на меня глаза и уже не опускает их. Тоже смотрит — и я могу чувствовать, как бьётся сердце у него в горле. Потому что дрожит карандаш. Потому что взгляд прямой. Потому что… Зрачки вновь расширились, эта чёрная бездна вновь раскрылась передо мной, приглашая сделать шаг.       Один шаг. Я стоял у черты, и мне оставалось лишь перешагнуть через неё, но я ждал. Ждал — чего, сам не знаю. Элайджа стоял напротив, сунув руки в карманы, в моей клетчатой рубашке и со сдвинутыми на кончик носа очками. Тоже ждал. И тоже не знал, чего именно. А зрачки широкие, как у кота…       Я смотрю на него неотрывно и подношу флейту к губам. Пальцы несмелые, слабые, флейта дрожит, дышать не получается.       Я смотрю на него сейчас и не могу отвести взгляд, потому что он приковал меня к себе, приковал так, что мне и самому не хочется сломать цепи. Трепет не усмирить. Цепи тонко звенели, как музыка ветра при открытии двери в наше кафе. Тихое тяжёлое дыхание — оно моё, но я уже не воспринимаю его таковым.       Я смотрю на него сейчас, ставлю пальцы в позицию и легонько дую в дульце, едва касаясь его губами, а звук колеблется в воздухе, словно боясь внешнего мира. Элайджа отчего-то бледнеет, улыбается, карандаш падает у него из пальцев на кровать. А я опять не могу вздохнуть; отнимаю флейту от губ и кладу руки на колени. У меня — как у него: в горле.       Я запутался…       Мне кажется, это произошло уже давно. Но сети стали коварнее и цепче совсем недавно. Нос к носу. Глаза в глаза. Пронзает стрелой. Я падаю. Погружаюсь под воду и слышу, вижу и чувствую всё будто под водяным куполом. Замираю, поражённый глубоким взглядом и заворожённый бездной. И хочется… Хочется…       Я смотрю на него сейчас… И знаю, что он тоже. Не знаю, что именно — тоже.       Я смотрю на него сейчас, подношу флейту к губам и начинаю играть «Adiemus». А он откладывает скетчбук и смотрит на меня; я уже опустил глаза на пальцы, но чувствую, как он гладит меня взглядом.       Я запутался…