Из Луизианы, с любовью

      В пустынном холле библиотеки, где даже шелест неаккуратно переворачиваемой страницы казался непозволительно громким, не раздалось ни единого постороннего звука. Но Сара всё же невольно вздрогнула, когда подняла взгляд от старой учётной книги, корешок которой она пыталась подклеить. Несколько мгновений в её затуманившихся зеленоватых глазах, в расширенных зрачках, отражались непонимание и даже лёгкий страх. Этот испуг быстро рассеялся, но сменился он не обычным облегчением, когда в чём-то странном и пугающем начинаешь обнаруживать знакомые, привычные черты. Сара не расслабилась, а вся подобралась и быстро заморгала от непонятного ей самой волнения. В глазах неприступной библиотекарши отразилось жадное любопытство и незаметное простому наблюдателю разгорающееся желание самого примитивного свойства.       Несмотря на то, что Ричарду доводилось наблюдать такую резкую смену эмоциональных реакций бессчётное число раз, что-то в этом процессе неизменно его завораживало. Это напоминало ему те видео с ускоренной съёмкой, в которых зерно под землёй пускает стрелу ростка, пробивает почву, вытягивается под светом солнца, набухает плотным бутоном, а потом в один неуловимый момент похотливо раскрывается, распахивая вход в самую сердцевину цветка для насекомых-опылителей. Хотя случалось и так, что эмоции на лицах его визави следовали друг за другом в обратном порядке: желание сменялось сначала смутной, быстро нарастающей тревогой, потом ступором в момент, когда приходило осознание, что Ричард совсем не тот, за кого они его принимали. А дальше сценарий развития событий зависел от самого человека. Были те, кто нападал первым. Некоторые начинали торговаться. Кто-то каялся или молился. Но чаще всего стандартной реакцией был примитивный, скверно пахнущий ужас. В этом ужасе не было ничего привлекательного. Или забавного. Или хоть немного интересного для исследования. Поэтому Ричард, по возможности, всегда старался его избегать или хотя бы не длить моменты этого отвратительного состояния, которое мучило его почти так же сильно, как и жертву.       — О, вы вернулись. Чем ещё я могу помочь, сэр? — спросила женщина-библиотекарь, находящаяся в фазе распускающегося цветка.       Её тонкие, неподкрашенные губы заметно подрагивали, растягиваясь в немного нервной и призывной улыбке. Ричард знал, что, стоит немного сфокусироваться, и он сможет услышать уверенный и чуть учащённый ритм молодого сильного сердца. Это немного сбивало с мыслей, как и жилка на её открытой шее, которая пульсировала слишком заметно и бесстыдно, чтобы её можно было игнорировать.       — Этот человек, который только что ушёл — он ведь офицер по́лиции, — утвердительно сообщил Ричард. — Мне показалось, что он чем-то сильно озабочен. В городе что-то случилось? Не сочтите за неуместное любопытство, но мы не понаслышке знаем, как финансируется по́лиция на Среднем Западе… Вечно не хватает ресурсов, так ведь? А мы всегда готовы предложить свою помощь.       Женщина приоткрыла рот, слушая его, а Ричард с трудом, но всё же заставил себя переключить внимание с её шеи и сосредоточиться на «флёре», который обволакивал тело библиотекарши невидимым облаком. Этот дымчатый кокон флёра не был однородным: кое-где он казался плотнее и осязаемее, в других местах он почти просвечивал и вихрился, как туман над полем.       Само слово «флёр», конечно, не слишком подходило для описания картины, которую наблюдал Ричард. Это, скорее, было что-то похожее на смесь тонких, почти неощутимых градаций естественного человеческого запаха, температуры тела, настроения, физического состояния человека. Этот коктейль, постоянно меняющийся, переливчатый, сложный, было тяжело назвать так, чтобы охватить и передать одним словом всю его суть. Флёр спящего невозможно было спутать с флёром того, кто занят работой, точно так же как флёр здорового человека отличался от того, что обволакивал тело больного, даже если болезнь протекала скрыто.       Они с Коннором привыкли использовать в отношении этого невидимого следа, оставляемого человеком, именно такой простой, хоть и неидеальный термин — флёр. Сейчас флёр, который дал немедленную реакцию на вопрос Ричарда, ясно говорил, что этой женщине нравился неприветливый коп. Даже очень нравился. Или, как это любили теперь называть, он был её «типом мужчины», и она это прекрасно осознавала, но по каким-то своим причинам жёстко подавляла любые проявления чувства. Полицейскому не доставалось от неё ни улыбок, ни даже обычного дружелюбия. Вряд ли он вообще догадывался о чувствах этой женщины.       Ричард видел, что при упоминании полицейского библиотекарь замешкалась с ответом, но совсем не потому, что хотела что-то скрыть. Скорее, не знала, с чего начать. Коннор слишком хорошо над ней поработал: она была готова раскрыться перед ним безо всякого сопротивления. Как цветок навстречу солнцу. Только, как это обычно бывало при такой лобовой атаке очарования Коннора, она довольно медленно соображала, оглушённая потоком странных ощущений. Для братьев этот побочный эффект компенсировался высоким уровнем доверия Источника и его желанием делиться полезной информацией. К тому же они пока никуда не торопились.       — Да, действительно, зачем же приходил этот служитель правопорядка? — протянул Коннор, обращаясь не столько к библиотекарю, сколько к Ричарду. — У вас в городе так тихо и спокойно. Тут, наверное, одно убийство раз в сто лет происходит, и то по неосторожности? Неужели кто-то осмелился подпортить вам статистику?       Он прислонился к стене с другой стороны стойки и с деланной задумчивостью водил указательным и большим пальцами по гладкой поверхности, отполированной временем и тысячами прикосновений. Убедившись, что внимание теперь полностью приковано к нему, Коннор посмотрел на свои аккуратные ногти, а потом рассеянно сдул с них воображаемые пылинки. Женщина удивлённо моргнула, пытаясь вспомнить, когда же он успел войти, но, по-видимому, заставила себя поверить, что Коннор находился в зале всё это время, и на этом успокоилась. Ричард неслышно вздохнул, наблюдая, как её флёр приходит в активное движение. Это означало только то, что Коннор решил полностью лишить бедняжку воли, прочитать всё, что ему требуется, по колебаниям этой дымки и оставить женщину медленно и мучительно приходить в себя после такой встряски.       Ричарду, конечно, следовало помнить, что терпение никогда не являлось сильной стороной Коннора. А каждое новое десятилетие, проведённое рядом с людьми, не добавляло ему ни сочувствия к их породе, ни выдержки. Скорее наоборот. Быстрый взгляд карих глаз и слегка приподнятая бровь дали Ричарду понять, что, с точки зрения Коннора, ловить здесь абсолютно нечего, но он всё же решил в очередной раз удовлетворить странный каприз младшего брата.       Идея с изучением архивов, хроник и газетных объявлений в траурных рамках казалась Коннору странным увлечением, требующим много времени и приносящим весьма сомнительную пользу.       «Слишком длинный путь к праздничному обеду». Так он это называл. И он терпеть не мог библиотечную тишину и запах пыли в книгохранилищах, где они выискивали для себя что-то стоящее внимания. Что-то деликатесное, редкое, с особым ароматом и вкусом. Вместо этой методичной работы Коннор предпочитал быть «очаровательным» — в своём, крайне широком понимании этого слова. На деле это означало, что Коннор довольно быстро выбирал себе Источник и без лишних церемоний провоцировал сильные колебания флёра, получая все нужные сведения не из текстов, а от живых людей. Источнику это обычно стоило недели, а то и месяца острого нервного истощения или приступов тяжёлой депрессии, причины которой невозможно было понять. Но, нужно было отдать Коннору должное, — бо́льшую часть времени при этом он действительно очаровательно улыбался. Прямо как сейчас.       — А может, он просто любит почитать в тишине? Полицейский — страстный поклонник викторианских романов. Или английских детективов... — предположил Коннор, заскучав в ожидании хоть какого-то внятного ответа.       — Он... — начала женщина и неуверенно замолкла, пытаясь что-то вспомнить.       В этой повисшей тишине особенно громко был слышен взрёвывающий звук двигателя, донёсшийся с улицы. Какой-то грузовик прокатился мимо окон, громыхая кузовом и расшатанной подвеской, но вскоре всё снова затихло. Слышно было только мерное гудение старых ламп и тиканье настенных часов. Обострившийся в этой тишине слух Ричарда против его воли ясно различал звук её дыхания и стук сердца.       Коннор бросил на женщину взгляд из-под ресниц, будто примагничивая внимание к своему красивому лицу. Его губы растянулись в улыбке, которая выглядела бы ангельски, если бы не откровенное обещание чего-то большего, чем обычная приятная беседа в библиотеке. Эта улыбка обещала какое-то не менее приятное продолжение. Может быть, волшебный вечер с прогулкой под звёздами. Эталонное свидание по сценарию из женского романа. Что-то идеальное. Ей просто нужно оказать небольшую услугу. Быть милой и полезной для этого красивого приезжего.       Крестик на груди библиотекарши золотым маятником качнулся к Коннору, когда она, как росток к свету, мягко подалась вперёд. Упираясь локтями в стойку, чтобы быть как можно ближе к очаровательному мужчине, она кое-как пересказала всё, что знала о полицейском.       — Офицер Рид… то есть Гэвин Рид. Он поселился у нас три года назад. Не местный, знаете ли, и до переезда никогда здесь не бывал, поэтому вряд ли кто-то вам о нём много расскажет. Сейчас, вот, живёт в доме своего покойного брата. Старший Рид утонул в Рич-Лейк и... — краем глаза Ричард увидел, как Коннор едва уловимо наклонил голову, будто кивнул. Они не переглянулись, в этом не было никакой необходимости. Каждый из братьев и так знал, что подумал другой.       — Какое горе, — трагическим тоном заявил Коннор, направляя мысль женщины в нужное Ричарду русло.       — О да, — немного озадаченно подтвердила она, будто не вполне была уверена, что смерть брата офицера Рида была таким уж горем. Немного подумав, она продолжила, и в её голосе послышалось что-то похожее на лёгкое раздражение. — Его брат ведь тоже был из приезжих. И пожил в Сити совсем недолго, не знаю, зачем он вообще сюда заявился. Кажется, на отдых, хотя у нас тут совсем не курорт. Он вообще был с причудами, знаете ли. Эти городские, они… Знаете, то, что случилось, конечно, очень печально, я сочувствую его семье, но ведь у нас везде стоят таблички, что плавать в озере с сентября по май опасно для жизни! Это даже дети знают. Понимаете?       — Ещё как, — подтвердил Коннор, всем своим видом выказывая неодобрение возмутительному нарушению правил поведения и техники безопасности на открытых водоёмах.       — И я не понимаю, как вообще можно было подумать о том, что кто-то в Сайлент-Сити мог… Это точно был несчастный случай. Глупая смерть, но никто из нас не выбирает как умереть, не так ли? Такова жизнь. А офицер Рид, он… после похорон, знаете ли, прямо сразу отправился к шерифу. На Большую Землю он так и не вернулся, остался здесь и поступил на работу в департамент. Не понимаю зачем. И никто не понимает.       — У вас прекрасный городок, — заметил Коннор, — может быть, поэтому…       — Нет, — дымка флёра заколыхалась вокруг женщины, и Ричарду не надо было напрягаться, чтобы понять, что это проявилась давно копившаяся злость и почти личная обида. — Нет, он здесь не потому, что ему нравится наш город. Вы же видели его. Не сомневаюсь, что он успел сказать вам какую-то гадость о Сити. Он постоянно сюда приходит именно за этим. Пытается откопать что-то. Сегодня вот снова сидел над этими старыми газетами. Офицер Рид, представьте себе, уверен, что его брата убили. А ещё он уверен, что это не первый случай в городе. Он намекает, что мы тут покрываем какие-то преступления.       Она сделала драматическую паузу, пытаясь вдохнуть побольше воздуха в грудь. А братья синхронно изобразили сочувственное недоверие на лицах.       — Три года ведёт какое-то там своё расследование. И каждый раз, когда он сюда приходит, выискивает что-то, я знаю, что он подозревает весь Сити в каком-то преступлении. Это просто оскорбительно. У нас добропорядочный город, — она понизила голос и сказала с большим чувством: — Все здесь считают Рида таким же тронутым, каким был его покойный братец. Но тот хотя бы не считал нас преступниками. А Гэвин Рид так же истово верит в то, что его брата убили, как я верю в воскресение Господне.       — И всё же три года расследования… — Ричард сам не знал, зачем он это произнёс, но решил закончить мысль вслух: — Он не показался мне помешанным или человеком, который будет тратить время на пустые выдумки.       Взгляд женщины нерешительно метнулся от Коннора к нему и снова к Коннору.       — Я… я не знаю. Конечно, он не сумасшедший. И, знаете, иногда я вижу, как он сидит, обхватив голову руками, и всё смотрит, смотрит на какие-то бумаги, и мне делается почти его жалко. А ещё он таскает с собой какую-то старую книгу, оставшуюся от брата. А Дороти из офиса шерифа клянётся, что он и на работу её приносит, будто боится, что её украдут из дома. Тоже мне сокровище... Я хочу сказать… наверное, этому человеку действительно был дорог его брат, хоть тот был не из тех, кому мы рады в нашем городе. Он ведь вечно людей задевал. Просто ради смеха. И даже поговаривают, что младшая Уотерс спуталась с ним, а когда увидела, что живот растёт, дала дёру от родителей в Форт-Уэстон. Там, вроде, их мамаша живёт, этих братьев Ридов… Девчонка, наверное, думала, что богатенький приезжий её увезёт в большой город. Она вечно была…       Тут Коннор, скорчив раздражённую гримасу, поднёс руку к лицу женщины и громко щёлкнул пальцами прямо перед её носом. Её глаза остекленели, и она невидяще уставилась вперёд, точно они играли в игру «Замри-Отомри».       — Итак, три года этот коп ищет убийцу брата на площади в сорок квадратных миль, среди тысячи поселенцев со средним уровнем IQ в восемьдесят баллов. Настоящий детектив! — презрительно произнёс он. — Чёрт, я бы на его месте камня на камне тут не оставил, и это заняло бы у меня сутки, даже с учётом массовых казней. Должно быть, этот коп не слишком-то сообразителен. Как и все остальные здесь. Непонятно, почему он не смог вписаться в местный пейзаж...       — Ты снова рассуждаешь, не зная деталей. Не стоит делать выводы, получив сведения только от одной, очень ненадёжной стороны, — возразил Ричард немного эмоциональнее, чем ему бы хотелось. И немедленно прибавил: — От него пахнет так, будто и недели не прошло после похорон. Я подумал, что это свежее... событие. Это странно.       Ричард казался немного озадаченным. Наверное, этот его небольшой эмоциональный всплеск был отголоском того яркого чувства, которое он воскресил в своей памяти. Флёр офицера Рида, такой плотный, беспримесный и горький, ударивший по нему своей волной. Флёр потери и неприглушённой временем ярости. В нём смешались решимость, отчаяние, всё такое тёмное, чёрное, беспросветное, что иррациональный интерес к этой области тьмы пробуждался в Ричарде будто сам собой. Возможно, это был отголосок инстинкта из другой, прошлой жизни… И тут Ричард заметил, что Коннор пристально смотрит на него, ожидая хоть каких-то объяснений.       — Даже если трогательная история этого копа совсем не то, что мы ищем, всё равно это гораздо интереснее беседы с милой пустоголовой пташкой. Думаю, сегодня нам стоит вернуться в гостиницу, а завтра разузнать побольше. Если, конечно, ты не жаждешь, — он обвёл глазами унылые длинные ряды с книжными стеллажами, — получить больше знаний об истории озёрного края.       — Кажется, ты не оставляешь мне выбора, Ричи, — медленно произнёс Коннор, без упрёка, но со странным выражением лица, которое можно было бы трактовать как озадаченность, если бы его вообще могло что-то озадачивать. — Но будь по-твоему. Надеюсь, на этот раз охота выйдет повеселее, чем последние раз тридцать. Ты обещал мне веселье, Рич. Иначе ты бы меня не заманил в эту глушь.       И, не дожидаясь ответа, он повернулся к библиотекарше. Один щелчок, и она отмерла, снова раскрывая рот, чтобы договорить, но Коннор не дал ей этого сделать.       — Спасибо за эту бесценную информацию, дорогая… — на неуловимо короткий промежуток времени он замолчал и скользнул взглядом по информационному стенду, расположенному в нескольких футах от него. Имя женщины значилось в списке сотрудников и было набрано слишком мелким шрифтом, чтобы разобрать его с такого расстояния. Однако Коннор после неощутимой паузы добавил: — Дорогая Сара. Вы нам очень помогли, но, увы, дела не ждут, поэтому au revoir.       — До встречи… — тут она замешкалась, вспомнив, что приятные незнакомцы так и не представились. — Заходите ещё, у нас в архиве огромное количество интересных книг по истории края! И я могу сделать вам кофе!       Она даже привстала со своего стула, глядя вслед Коннору, который шагал так быстро, что концы его алого шарфа разлетались в стороны. «Лучше помолись, чтобы он никогда больше не переступил твоего порога», — подумал Ричард, вежливо кивая ей и выходя вслед за братом.       Когда они вышли прочь, на город, как большой занавес уже начала опускаться вечерняя темнота, пронзительно синяя, насыщенная и удивительно яркая. На западе у линии горизонта, споря с ультрамариновой темнотой, разлилось слепящее зарево оранжевого заката. Коннор поморщился, щурясь от яркого света, и поспешил к автомобилю. Ричард пока не торопился. Ему нравился застоявшийся прелый запах опавшей листвы, скопившейся у водостока. Днём она была такой яркой: бордовые, лимонно жёлтые, красные листья, усыпавшие улицу, лаково поблескивали и придавали ей совершенно открыточный вид. Тихая осень в очень тихом городке. Коннора определённо тошнило от этого вида. Но Ричард наслаждался этой застывшей, как пузырёк воздуха в янтаре, минутой. В первичном запахе осеннего тления, в его грибном и горьковатом аромате было что-то умиротворящее. Никакой спешки. Никакого сопротивления тому, что неизбежно случится. Красивое умирание, полное спокойствия и достоинства.       В окне дома напротив горел тыквенный фонарик. Ричард посмотрел на него, и, будто именно от этого спокойного серого взгляда, а не из-за того, что свеча расплылась и воск растёкся остывающей на холоде кляксой, огонёк начал мигать, а затем вовсе погас. Тут Коннор нетерпеливо посигналил, и Ричард, с лёгким сожалением очнувшись от своих мыслей, обошёл автомобиль и открыл дверцу со стороны водителя.       Итак, обратно. В гостиницу. Застыть на несколько часов, чтобы сберечь немного энергии, которой становилось всё меньше с каждым новым днём. А завтра снова общаться с местными, расспрашивать, разнюхивать. И всё это только для того, чтобы как-то разнообразить охоту. Сделать её хоть немного более… цивилизованной? Полезной? Оправданной?       И хотя по всем объективным параметрам это захолустье вряд ли могло стать сценой для чего-то интереснее примитивной пьески с одними и теми же действующими лицами, быстрым развитием событий и заранее известным финалом, эта охота вдруг стала казаться Ричарду многообещающей.

➽

      Существуют вещи, до такой степени проверенные временем, что изобретать что-то новое не имеет решительно никакого смысла. Например, лучший способ узнать незнакомый город — это пройтись по нему пешком, посмотреть, как живут люди, и послушать, о чём они разговаривают. Именно поэтому братья решили оставить свой шевроле на парковке у «Обильной жатвы». Перед тем, как начать прогулку стратегической важности, Коннор достал из бардачка бумажную карту и засунул её в карман пальто — ему очень нравилось уделять внимание деталям своего образа.       — Ты заметил, какие тут живут снобы? — cпросил он Ричарда и сразу же добавил. — Хочу создать для них образ идеального городского недоумка. Беспомощный, бестолковый, богохульный и чертовски соблазнительный для всех местных самок от девяти до девяноста лет. И, конечно же, я не буду разбираться ни в чём из того, чем занимаются местные. С этой секунды я полный профан в рыбной ловле, земледелии и самогоноварении. Хочу вызывать чувство раздражения моей феноменальной глупостью, восхищения моей несравненной красотой, зависти к моим деньгам и злости к самому факту моего существования.       — Верю, что ты справишься, — ответил Ричард, — но, прошу тебя, следи за тем, чтобы местных жителей не разорвало от противоречивости эмоций, которые ты собрался в них вызвать.       Не сговариваясь, они направились в сторону церкви — как-никак, это была альфа и омега любого маленького американского городка. Они уже успели убедиться, что никакой эстетической и культурной ценности это строение не представляет, но всё же остановились рядом, делая вид, что внимательно рассматривают дом божий.       Узкий и высокий фасад простого деревянного здания был выкрашен в белый цвет. Над притвором поднималась башня с четырёхскатной крышей, покрытой тёмно-зелёной черепицей. Очень консервативно, вполне благопристойно и на редкость непримечательно. Гораздо больший интерес и некоторое удивление вызвали у них пёстрые ярмарочные шатры и навесы, расположившиеся на поле прямо перед церквушкой. Деревянные прилавки пустовали, и нигде не было видно прогуливающихся среди палаточного городка людей. Очевидно, здесь всё ещё шли какие-то приготовления к празднику, и тыквенные головы, надетые на изгородь, скалились старательными улыбками, готовясь к предстоящему веселью.       Неподалёку от церкви была сооружена небольшая сцена, а к ней, аккуратно прикрытый плёнкой, по земле тянулся кабель, проведённый из здания. Вероятно, тут планировался танцевальный вечер под аккомпанемент местных талантов. Чуть в стороне, как и полагается, находилось городское кладбище. Но, судя по торчащим из земли старинным каменным крестам, которые основательно поросли мхом и накренились под разными углами, самым свежим из этих могил было лет по пятьдесят, если не больше. Видимо, тех, кто умер недавно, хоронили где-то ещё. Близость этого старого погоста и временного увеселительного парка, в котором вскоре начнёт играть заводная кантри-музыка и запахнет горячей карамелью, кукурузой и табаком, создавали забавное впечатление. Будто бы устроители карнавала ждали гостей с того света. Или хотели, чтобы тем было не так скучно лежать в своих источенных червями гробах.       Поднявшись на церковное крыльцо, Коннор указал подбородком на закрытые двери с лаконичным крестом на филёнке:       — Зайдём? Говорят, Он всеведущ. Может, сжалится над жаждущими и сразу подскажет, в какой стороне этого жалкого посёлка нас ждёт плотный обед?       Ричард не успел ничего ответить на это ядовитое высказывание, но Коннор сразу же почувствовал внутреннее сопротивление брата. Непонятно было, что конкретно не понравилось Ричарду: предложение зайти в церковь или очередное напоминание об их насущных потребностях. Уголок рта Коннора поехал вверх, а рука легла на массивную дверную ручку. Но он не успел потянуть её на себя — дверь открылась сама под воздействием силы, приложенной изнутри. Коннор быстро, но не суетливо отступил назад, давая двери распахнуться, и, наклонив голову набок, внимательно осмотрел появившегося на пороге священника.       При виде незнакомцев священник резко остановился, вздернув подбородок и приоткрыв рот. Он близоруко сощурился, пытливо вглядываясь в новые лица. Пауза явно затягивалась, и из-за этого складывалось впечатление, что сейчас братья услышат, будто церковь закрыта и им стоит убраться с частной территории. Коннор решил не дожидаться, пока ему что-то скажут, и сделал глубокий вдох. В следующий момент Ричард почувствовал, как брат небольшим усилием воли спровоцировал сильное колебание флёра священника. Если бы можно было провести аналогию и сравнить это движение энергии с силой ветра, то на человека сейчас воздействовал ураганный поток воздуха, сбивающий с ног и не дающий дышать.       Со стороны это было почти незаметно. Человек стоял на том же месте, что и прежде, и явно не испытывал никакого физического дискомфорта. Но кое-что всё-таки изменилось: взгляд святого отца смягчился. Напряжённый и застывший в недоверчивой гримасе рот изобразил вполне приветливую улыбку, и священник, не задавая лишних вопросов, заметил:       — О, да это же люди с Большой земли. Меридит говорила, что кто-то вчера заселился в её отель, но я не ожидал, что пилигримы, посетившие Сити, решат заглянуть в нашу скромную церковь.       «А слухи здесь распространяются быстрее, чем пожар в бу́ше»,— съязвил Коннор. Ричард промолчал, явно предоставляя брату полную свободу действий. Работа с Источниками Коннору всегда давалась проще, чем ему, хотя и не приносила старшему брату никакого удовольствия.       — Город без церкви, как тело без души, — выдал довольно сомнительную сентенцию Коннор. Всем своим видом источая благочестивое смирение, он добавил: — Мы никак не могли пройти мимо. Но если вы заняты, то...       Даже не дослушав фразу Коннора до конца, священник протестующе замахал руками. Ему отчего-то очень не хотелось так быстро отпускать этого милого молодого человека с бархатными карими глазами, в которых мягко светился сдержанный восторг истинно верующего и что-то такое, что напоминало святому отцу о прежних добрых временах.       — Если вы никуда не торопитесь, братья, то вам действительно стоит войти. Вы знаете, что у церкви святого Козимы богатая история? — с важным видом спросил священник, гостеприимно распахивая двери пошире и жестом приглашая войти внутрь.       Коннор приложил руку к груди, изображая нахлынувшие на него религиозные чувства, а Ричард безо всякого смущения потянул носом, глубоко вдыхая застоявшийся воздух и принюхиваясь к запахам внутри церкви. Выглядело это не очень вежливо и даже странно, но он точно знал, что священник сейчас вообще его не видит, полностью поглощенный Коннором. Ричард мог бы раскурить косячок марихуаны перед носом священнослужителя или сказать «Ave Satan» при входе в церковь. Святой отец этого бы даже не заметил.       Пахло в помещении обыкновенно: старым деревом, подгнившими полами, моющими средствами, свечным воском и мелом, да и в интерьере церкви не было ровным счётом ничего интересного. Ряды потемневших мрачных скамеек, которым на вид было не меньше сотни лет, контрастировали со светлыми, недавно окрашенными стенами. В алтарной части на стене висело внушительных размеров распятие. Было очень скромно, чисто, но, в целом, впечатление создавалось гнетущее. Наибольший вклад в общую картину вносило освещение: дневной свет, проходивший сквозь синие и багровые стёкла грубо выполненных витражей, отчего-то напоминал не о светлом радостном Рае и небесных садах, а о неотвратимом Суде, неизбежных мучениях или о несварении желудка.       — Своим названием церковь обязана страстотерпцу Козиме, назвавшему срок второго пришествия Спасителя, — начал священник и Ричард тут же перестал его слушать, задумчиво трогая спинку скамьи, на которой каким-то острым предметом, возможно, гвоздём было нацарапано еле видное на тёмном дереве слово «скука». Ричард немедленно представил себе юного прихожанина, который высек эти буквы, изнемогая в тюрьме с цветными окнами. Наверняка это был ребёнок, который просто коротал время, дожидаясь момента, когда можно будет выбежать на улицу. А святой отец, тем временем, продолжал: — Мощи страстотерпца конечно находятся не у нас, но за последние полвека их привозили сюда дважды, как раз в канун праздника жатвы.       Священник указал на стену у входа. Кажется, там, в разномастных рамках, были развешены фотографии важнейших событий местного прихода.       — Да, взгляните сами, — и, по-хозяйски прихватив Коннора за рукав пальто, он повёл его, как маленького мальчика, к стене. — Вот это фото. Это было двадцать лет назад, как раз после моего посвящения в сан. Тогда вся община Сити выстроилась в очередь за благословением. Да, юноша, двадцать лет назад такое ещё было возможно, а сейчас веры у людей поубавилось. Но, всё же в наших местах люди не забыли страх божий. Мы знаем, что ждёт нарушившего заповеди Господни. Сколь долго ни живи — от суда божьего не уйдёшь...       «Главное, чтобы никто не уходил от суда присяжных, остальное мелочи», — меланхолично заметил Коннору Ричард, а вслух поинтересовался:       — А у вас здесь, должно быть, много дóлгожителей?       — Немало, — с удовольствием согласился священник, очевидно считая Сайлент-Сити чем-то вроде благословенного оазиса в пустыне Порока. — Мои прихожане много трудятся, не позволяют себе излишеств и живут среди чистой природы. Простой рецепт долголетия. А болезни, сокращающие годы жизни, от праздности.       — Верно, верно, — промурлыкал Коннор, блеснув глазами. — Но даже самый здоровый человек может умереть. Убийство. Несчастный случай…       Флёр священника заколебался, и Ричард приподнял бровь, ощущая в этой мелкой ряби какое-то интригующее беспокойство. Кажется, Коннор тоже это почувствовал и с удовольствием послал ещё одну волну, заставившую флёр затрепетать сильнее. Священник провёл рукой по лбу, будто ему стало жарко, и тут его словно прорвало. Морщась, как от зубной боли, он выдал длинный монолог, изрядно утомивший Коннора, но отчего-то заинтересовавший Ричарда.       — Несчастный случай? Да, и такое бывает... Неисповедимы пути господни! Кому-то дано жить мафусаилов век, а кто-то и в луже может утонуть. В Сити, конечно, такое редко случается. Помню я, как лет сорок тому назад пропал младший ребёнок из семьи Коулманов. Какие только слухи не ходили. Думали даже, что его похитили. А оказалось, что малыш заблудился в лесу. Сошёл с тропы и замёрз насмерть. Нашли его только весной: зима была снежная и морозная, так что даже собаки след не могли взять. Или вот недавно, года три тому, на Оук-стрит купил дом один холстомаратель с Большой земли… — Священник посмотрел себе под ноги и сделал короткую паузу, будто ему стало тяжело продолжать. — Вы не подумайте, что я говорю о покойном в гневе. Дело ведь не в том, что он приезжий. И не в его… профессии. Всякий труд уважаем и угоден богу. Но он, похоже, был из тех, кто только зовётся художником. Прожил он здесь совсем недолго да так ничего толком не нарисовал. Разве что на двери дома у себя что-то намалевал, да я, честно сказать, не подходил, чтобы рассмотреть его художества. Издалека вроде похоже на змея. Ещё иной раз я видел, как он прохаживался с камерой, будто турист. Бывало такое, что целыми днями он шлялся по городу, как будто не знал, чем себя занять. У нас здесь такое не любят. День для работы, а праздные руки, как известно, — мастерская дьявола. Не скажу, что он был злой человек, но когда он посмеялся над моими проповедями, я спросил его: чего он ищет в городе, который ему не по душе. А он так посмотрел на меня и говорит, вот как сейчас помню: «А чего мы все ищем, отец Калеб?». Ума не приложу, что он хотел тогда сказать. Но после, когда он начал бегать за девчонкой Уотерсов, я понял, что человек этот не приживётся в Сити. Я-то, конечно, думал, что он просто соберётся и уедет с миром. Но в конце ноября его выловили из Рич-Лейк. Уж не знаю, по случайности или нарочно он утопился.       — Я так полагаю, вы усматриваете какую-то причинно-следственную связь между утóплением и его безобразным поведением? — уточнил Ричард с самым серьёзным видом. — Воздаяние за грехи, не так ли, отец? А он был один такой в óкруге или у вас на примете ещё какие-нибудь грешники имеются?       — Даже младенцы небезгрешны, — очень пространно ответил отец Калеб.       «Конечно. И этот замёрзший в лесу мальчишка Коулман наверняка заслужил смерть за то, что грешил воровством конфет», — удовлетворённо заключил Коннор, — «потрясающе стройная картина мира. Хотя чего ещё ждать от человека, который верит в то, что Вселенная была создана за семь дней?».       — Мы уходим, — Ричард сказал это вслух, обращаясь к брату. Тот, пожав плечами, хмыкнул, и они безо всяких церемоний вышли прочь даже не попрощавшись.       Отец Калеб, оставшийся в полном одиночестве, продолжал кивать головой и благостно улыбаться пустому пространству, где минуту назад стоял Коннор. Он что-то бормотал себе под нос и, наконец, подняв руку, изобразил жест благословения. Завершив странные пассы, он замер, как будто внутри него был встроен механизм, у которого кончился завод. Лицо его как-то сразу осунулось и посерело, будто от страшной навалившейся усталости. Он заморгал и, чувствуя внезапную сильную слабость пополам с дурнотой, отец Калеб грузно осел на скамью. Но просидел он совсем недолго: послышался какой-то неясный шорох и он, повернув голову на этот звук, быстро вскочил, хватаясь за бешено колотящееся сердце.       Угол, в который он смотрел, был абсолютно пуст. Но священник мог бы поклясться вечным спасением, что секунду назад он ясно видел сидящего на скамье покойного Рида, который смотрел прямо на отца Калеба. Смотрел и улыбался.