Стихотворения и дикие желания

      У Федора красивый голос, немного хрипит из-за его простуды, но на самом деле завораживает. Дазай слышал этот голос лишь два раза, но правда был восхищен. Первый раз, пару лет назад, когда Достоевский, наверное первый раз за все время знакомства с Осаму, поднял голос. Все случилось очень быстро, лишь за секунду, когда Федор слишком близко наклонился к уху Дазая и крикнул рядом. Было максимально странно ощущать горячие дыхание рядом с ухом и слышать приятный голос, поэтому Осаму до сих пор помнит. Вот и сейчас, почти лежа на Федоре, Дазай вновь уловил этот бархатистый голос, произносящий его имя. Но вскоре все снова померкло, стало тихим, лишь шум в голове больно трезвонил, а Осаму все еще пытался принять сидячее положение. - Дазай! - понапрасну теребил его Достоевский, почти вскрикивая, чтобы парень наконец пришел в себя. - Дазай! - кричал голос, срываясь и хрипя. Как маленький потерянный ребенок, зовущий свою мать, отошедшую на пару минут. - Дазай! - кричал Федор, сжимая дрожащие руки шатена, прося подать хоть намек на то, что происходит.       Но все зря. Осаму так и лежал, пытаясь подавить очередную боль. Странно, но такие боли и звон в голове очень редкий гость. Раз в две недели. Даже реже. А сейчас это 2 приступ за неделю. И такие приступы происходят все чаще, заставая в не самый подходящий момент. Осаму, словно маленький ребенок, постоянно поджимает под себя колени и лежит, схватившись за свои волосы. Он мог бы накопить денег, мог пройти этот чертов курс по восстановлению слуха, но слишком давно потерял надежду. Потерял надежду услышать пение птиц, кричащих детей, даже собственного метро, на котором достаточно редко едет в другую часть города, чтобы сдать очередную поэму или роман, или еще какую-нибудь написанную ересь. Странно, но даже после этого парень продолжает жить (не без попыток суицида, конечно же) и вдохновляться закатами, сидя на своем балконе и вдыхая едкий дым сигарет. - Дазай! - его руки крепко сжимают, все ещё потряхивая. И Дазай открывает глаза, пусть боль ещё еле выносима, - Дазай, что с тобой, твою мать?!       Осаму все еще хлопает глазами, вертя головой и полностью игнорируя Достоевского, который в панике, осматривал шатена, выискивая причины такого внезапного приступа. Или не приступа. Федор гадает, что сейчас происходит с парнем напротив. Приступ ли? Со стороны выглядело так, словно Дазай потерял рассудок. Но сейчас, буквально спустя несколько секунд, Осаму сидит на ковре и лишь тихо дышит ртом, отгоняя последние признаки, что с ним было что-то не так. - Что это было? Ты как? - в этот момент Дазай понимает, что его все время держали за руки и шатен отдаляется, резко дернувшись и улыбнувшись. Кривая ухмылка не спасает его от вопросительного взгляда Достоевского и парень тяжело вздыхает, всем видом говоря, что сейчас уже все нормально. Осаму постоянно забывает. Что обыденно для него - странности для других. Даже для этой крысы, которая вертится рядом, чуть ли не строга осматривая шатена, что лежит на полу.       Дазай пожал плечами и встал, опираясь на стену, чтобы опять не упасть в объятия к Федору. Все еще крутило из-за недавней боли, но опять упасть суицидник не собирался, лишь изредка опирался на стенку, пытаясь осмотреться после помутнения в глазах. На самом деле ничего и не изменилось, лишь Федор загрязнял своим присутствуем квартиру. Во всех смыслах этого слова. Ох, Боже, этот Дьявол ведь даже не разулся. И тут же взгляд суицидника уловил дорожку грязных следов от ботинок. Все же кто-то будет мыть пол своим языком. - Ты наследил, - недовольно скривился Дазай, переводя недовольный взгляд на Федора, - Чертов пес. - Кто тут из нас пес? Да и не очень-то грязно. Лишь пару пятен, - но тут Достоевский все-таки захлопнулся, наблюдая свои следы по всему чертову полу и ковру. От самой двери, до кухни с ванной. Теперь все было усеяно мозаикой из грязи и других примесей, вроде мелких веточек и различных отходов с улицы. Уборка будет нелегкой. - Не грязно? - Осаму краем глазом наблюдал за мимикой Федора, что бы хоть отрывками понимать речь этого Черта. В последний раз парень разговаривал с Ацуши, а это было недели две назад и за это время Дазай отвык от каких либо разговоров и чтения по губам. Что же, придется вновь заставлять себя.       Вообще, существует миллионы историй, когда его замечали, рассматривающим мимику и, о Боже, губы собеседника. Пару раз называли педиком и странным, но Осаму сводил все на нет, говоря, что лишь задумался. Впрочем, эта была почти правда, ведь Скумбрия (прозвище, которое дал Накахара в самом начале знакомства, и которое до сих пор актуально) не любил разговаривать и пытался игнорировать, лишь вяло отвечая на заданные вопросы. Раз попадал в драку из-за такой глупости и получал все больше прозвищ. Игнорировать было легко и это еще один из плюсов плохого слуха.       Дазай стал активно терять свой слух к 18 годам, когда его 2 стадия быстро перешла в 3, а потом и в 4. Худшее время, когда он сидел дома и не выходил на улицу вообще, даже когда Чуя стал приходить и стучаться к нему домой. Было странно, что Накахара вообще волновался после всех их драк и постоянных ссор. В то время шатен еще слышал стук кулака об дверь... А сейчас почти ничего и не слышит, если только вплотную, рядом с ухом. А идти куда-то, искать врача, тратить огромные деньги и время - просто смешно. Ни денег, ни времени у Дазая нет. Как и желания взяться и схватить последний лучик света, который уже постепенно блекнет, становится серым и постепенно исчезает, как и сам Осаму, пробуя все более изощрённые способы суицида.       Ах, суицид! Какое прекрасное слово, которое означает освобождение от оков всего мира и всей боли, такой близкой сердцу и душе Дазая. Порезанные части тела, шрамы, которые никогда не заживут, ожоги. Это только начало, ведь можно перечислять это бесконечно, рассказывая о каждом шрамике отдельно. Вот тот, на боку, полученный, когда Осаму случайно зацепился за что-то железное в озере, пока топился. А вот этот - с ним много воспоминаний, когда длинными ночами Дазай коротал свое существование за лезвием и коньяком. Ожоги, другие порезы, полученные разным путем, а также следы веревки на шее, прикрытые бинтами. Ну, разве не чудесно? Такая далекая и близкая девушка-смерть, ждет тебя за поворотом, готовая принять тебя в свои объятия. Но только не Дазая, нет. У нее с ним личные счеты. Интимные, можно сказать. - Ты уберешь все сам, а если я увижу хоть один след, будешь мыть полы своим поганым языком. Понял? - спрашивает Дазай и, не дожидаясь ответа от Федора, уходит на балкон, закрывая за собой дверь хлопком, намекая, что он настроен серьезно. Но Достоевскому остается лишь понуро обвести комнату взглядом и для начала снять свои сапоги, а потом уже идти за веником и шваброй.       "- Золушка... Блядская Золушка!" - бурчит про себя Федор, смахивая пыль и грязь под кровать, про себя улыбаясь своей находчивости. Русская душа в экстремальной ситуации и не до такого додумается.       Все же, уборка длится довольно долго, ведь Дазай успел за это время и покурить, и напеть себе песню под нос, и даже подумать о новом способе самоубийства без причинения себе боли. Который, к слову, можно вскоре и попробовать. - Эй, Осаму, - стучит в стеклянную дверь Достоевский и тянет на себя, открывая, - Все блестит и сверкает. Даже языком работать не придется!       Дазай за жалкую секунду поворачивается и улавливает шевеление губами, все таки успев уследить за тем, что произнес Достоевский. - Да? Ах, как жаль, я бы посмотрел! - улыбается шатен и проходит мимо Федора, осматривая свою квартиру. И правда, все настолько чисто, словно и не было никаких следов и Федоров. Хотя вот сапоги в коридоре так и стоят, перепачканные грязью. Ох, все же Достоевский не настолько чистоплотен. Но это не беда, Дазай привьет эту привычку, если все же крыса из помойки захочет остаться в великолепных покоях Осаму. - Может как-нибудь и посмотришь, - Достоевский проходит вслед за Дазаем и все-таки ждет похвалы за то, что убрал квартиру, сам понимая, что он-то ее и засрал. Но все же. Хоть небольшааая похвала будет? Но Дазай всем видом говорит, что хрен тебе, а не спасибо. Что, впрочем, Федора и устраивает, ведь на большее надеяться от этой Скумбрии и нельзя, - Я хочу есть. - Может мне еще лечь под тобой, баньку истопить и выстирать твои манатки? Сам ищи что поесть, - Осаму недовольно идет в ванную и закрывается там. Часа на 2, не меньше, ведь он человек искусства, тупящий в стену или струю воды минут так 40 точно, если не больше, размышляя над своими произведениями. И для таких случаев у Осаму лежит тетрадка с ручкой на стиральной машине, что бы записывать разные идеи и легкие стихотворения. Для души, так сказать. Те стихотворения, которые никто и не увидит, только он, Дазай, имеет честь читать свою душу, заглядывать в ее потайные уголки и переписывать на бумагу. Только он. - О-о-ох... У тебя тут ничего нет! Мышь повесится на этом гнилом огурце! Осаму! Ты слышишь? - слегка психует Федор, наблюдая скисшее молоко и тот самый гнилой огурец. А вот Дазай не слышит, нет конечно, он просто наслаждается спокойствием, прикрыв глаза и проникая в глубину подсознания.       Бежевая плитка с желтыми разводами, в углу ванны стиральная машинка, а рядом с ней висит небольшое зеркало. Такая же небольшая ванна, в которую с трудом может уместиться длинное тело Дазая, туалет и полупустой шкафчик. Что рисует ваше воображение? Простое место, где можно привести себя в порядок? Подумать? Излить чувства в никуда? Для Дазая это место, где он спокоен. Просто спокоен и расслаблен, где не скрывает свою слабость перед всем этим страшным миром. Где он может провести вечность, размышляя о своем творчестве и значении в мире. Место, где он будет истинно счастлив, улыбаясь воде и разводам на плитках. Правда счастлив, не улыбаясь лживо, а по-настоящему. Родное место, в которое можно придти и ударить в левую стенку от края, девятую плитку сверху. Именно туда, чтобы успокоиться и придти в себя, стирая с костяшек остатки крови. А что рисует ваше воображение?       Квартира для Осаму - единственное укрытие от светлого солнца и всего мира, нет, даже вселенной. От всего того дерьма, которое творится снаружи, от ужасных людей, от идиотских правил. От всего. Даже от себя. Закрыться намертво и не выходить, не видеть. Стать никем и осознать себя. Входя в квартиру положить ключи на тумбочку, снять куртку и разуться. Дальше пройти в комнату и запихнуть куртку в шкаф, плюхнуться на кровать и лежать так минут 10, отдыхая от прогулки по городу. Потом встать и приготовить крепкий кофе, ведь ночь предстоит бессонная, полная рассказов и стихотворений. Выпить горячую бурду и почти сразу пойти в ванную, до этого закрыв окно, которое проветривало помещение. А дальше, часа так 4 лежать в ванне и думать обо всем на свете, может даже отключиться на 20 минут и сочинить несколько строк для стихотворения. К вечеру сесть за стол и не вставать до самого утра, утыкаясь носом в свои записи. А потом, вновь прогулка и так по кругу. День за днем.       Что же рисует ваше воображение? Замученного парня, уставшего от жизни? Мрачного вампира, не выходящего из дома сутками? Нет, это человек, Дазай Осаму, счастлив. Не полностью, но испытывает это чувство время от времени, сидя в ванной и строча свои поэмы и рассказы. Весело наблюдать за его работой, когда он сгорбившись, измазанный пастой ручки или карандашом, покусывает губы и что-то придумывает. В такие моменты просто хочется сесть рядом и наблюдать за процессом.       Дверь вздрогнула под натиском кого-то с той стороны. Осаму, заметив такое странное поведение двери, насторожился, а потом и полностью впал в шок, видя запыхавшегося Достоевского, выдернув эту дверь, сука, с петель. - Какого черта?! - вскрикнул Дазай, охреневая от происходящего.       Осаму сидит голый в ванне,       а на него изумленными глазами,       смотрит сам Федор Достоевский,       от страха поседевший.       Господи, тьфу, быть поэтом иногда выходит боком, когда мозг составляет стихотворение сам, не спрашивая надо ли это хозяину. Осаму аж поперхнулся от своих милых стишков, все еще недоумевая, что тут происходит. - Ты долго не отвечал, пусть я и стучал! Черт, ты меня так в могилу сведешь! - быстро вещал Федор, оглядывая Дазая. Тот, к сожалению счастью, живой. Ну, хоть какая-то радость. Достоевский, так же быстро как и появился, исчез за дверью, которую уже приставил к проходу между коридором и ванной. Приехали... Еще и с дверью разбираться.       Теперь весь настрой сидеть в ванне пропал и Дазай уже через 10 минут был одетый и недовольно выходил из ванной комнаты, стараясь не уронить дверь. Уронить. Сука. Дверь. Кто-то серьезно поплатиться за эту херню, которую сотворил. А вот Федор уже радостно пьет чай. (Откуда он вообще его достал???) - О, Дазай, как ты быстро, - нервно хихикает Достоевский, бросая взгляд на Осаму и тут же встречаясь с злыми глазками недовольного шатена. Ох, все же огребет, и не мало. Ну, что же, уже привык вот так выводить из себя Дазая, а потом наблюдать за смешной реакцией того. Ведь вывести Дазая - это еще уметь надо. А вот Федор умеет. Ой как умеет, а потом получает за это.