Оксюморон

Наша память — единственный контакт, который у нас сохранился. В памяти мы можем снова и снова обнимать и целовать близких, смеяться и плакать вместе с ними. Это самая главная наша ценность. Сесилия Ахерн

***

      Емицу, возможно, был не самым добропорядочным или верным мужем, но он был хорошим отцом. Не замечательным, потому что я редко видела его дома, часто получала подарки совсем не того содержания, которого бы хотела, и ловила расчётливый блеск в идентичных глазах напротив.       Тем не менее, он не позволил жить в нищем, нестерпимом приюте, в котором меня могли попросту загрызть живьём, вместо этого подарив элитную квартиру с гувернанткой в центре Сицилии. Покупал, пускай и немыслимые на вид, розовые платья с оборками и рюшечками, но тратил огромную сумму денег. И думал о моём будущем на грани собственных возможностей, то есть даже если он и был каким-нибудь богатым бизнесменом, продвигающим бизнес, то не спешил искать для меня партию среди пожилых стариков.       Это уже радовало.       Может быть, данный расклад не вписывался в реалии мечты, но я была немного счастлива и невероятно спокойна.       Рядом есть кто-то, кто может защитить в случае чего, окружить всеми удобствами, как бы меркантильно это ни звучало, и побыть сопровождающим в этот знакомый и одновременно с этим незнакомый мир.       Савада посещал меня два раза в месяц, и каждый раз я изо всех сил натягивала на лицо широкую улыбку, встречая его у самой прихожей. В сознании всегда вертелась одинокая мысль о том, что этот человек единственный во всем мире, которому я была нужна такой какая есть.       Даже не друзья, малыши из группы «Ромашки» остались далеко за тягучим мрачным Лондоном, Линда воссоединилась с покоем на небесах, а другим попросту не было дела. Та самая гувернантка, Сиера, исправно выполняла свою работу, бдительно следя за мной и обучая итальянскому языку, этикету и остальным урокам, которые должны будут появиться в школе. Но это была её работа.       Поэтому об «отце» я действительно беспокоилась, особенно когда он не появлялся в положенные сроки. Впрочем, довольно скоро пришлось понять, что у него также должно быть время на свою семью. Настоящую, говоря откровенным языком.       Емицу не слишком скрывался, скорее всего думая о том, что столь несмышлёный ребёнок не сумеет сложить цепочку, увидев семейное фото в его нагрудном кармане, на самом приближенном к сердцу месте. Но я не была ребенком, как бы ни пыталась влиться в этот статус.       Типичная счастливая семья. В меру скромная, любезная жена, робкий, но открытый сын и редко приезжающий, неуклюжий отец. Пожалуй, не заметить эту странную скованность и неловкое выражение лица у него было трудно.       Кажется, кое в чём мы с отцом были похожи.       Чужие.       Боже, он ощущал себя незнакомцем в собственной семье! До чего нужно было опуститься, чтобы растерять отношения до подобного уровня? Видно ведь, что любит.       Посмотрев на расслабленно откинувшийся по всему дивану в гостиной объект размышлений, что спал беспробудным сном, тяжело выдыхаю, чувствуя, как щиплет нос.       Не будь плаксой, Джой.       Тебе уже двадцать пять лет, ты пережила столько событий похуже данных, что должна иметь какое-никакое да хладнокровие. Кроме того, не комильфо это — рыдать взрослой женщине от потёртой фотографии из жалости к её хозяину. — Папа, ты такой глупый.       В тот день мне было горько.       Чаще всего мы смотрели фильмы. Большинство из них были старыми лично для меня, царил тысяча девятьсот девяносто пятый год, но отказывать себе в удовольствии посмотреть их вновь не могла. Особенно, если это было кино не для детских ушей, к примеру «Кошмар на улице Вязов».       К счастью, Савада старший об этом не знал, снисходительно позволяя укрыться у его плеча с миской попкорна. Сиера никогда не разрешала смотреть что-либо за рейтингом «шесть плюс», что было понятно, учитывая мой трёхлетний возраст. Но к концу таких марафонов, я всегда против воли прикрывала глаза, засыпая на середине фильма.       Детский организм, что тут сказать.       Дальновидный Емицу всегда укладывал меня в постель при подобных казусах. И если в начале я очень смущалась, клятвенно обещая впредь следить за собой, то со временем стала ловить в этом что-то особенное. Семейное.       Мой распорядок дня не отличался оригинальностью. Большую часть времени приходилось уныло сидеть дома, читая сказки молодой гувернантке или рисуя картинки, которые после в обязательном порядке отправлялись отцу. В редкие часы можно было гулять в ближайшем парке, играясь с детворой в забытые игры детства.       По окончанию пятого месяца моего проживания в Италии всё стало куда интереснее.       Савада стал брать меня на свою работу, перезнакомив чуть ли не со всеми подчинёнными. Строгая Лар Милч, мягкая Орегано, весёлый Моретти и большой Туркменик.       Мне было не то чтобы неуютно находиться в деловом кабинете и продолжать тихо сидеть на месте, просто непривычно. К собственному же неприятному удивлению, выяснилось, что я привыкла к возбуждённому состоянию, энергию девать было попросту некуда.       Поэтому я исследовала чуть ли не все закоулки здания, которое вроде бы являлось обыкновенным бизнес центром. Таким образом это помогло развить отношения со всеми работающими до более дружелюбной формы общения.       Никто не обращался ко мне как к «дочери босса», наверное, я стала каким-то любознательным, приевшимся элементом в общей суматохе.       Понятия не имею, почему бы всего лишь не записать ребёнка в детский сад, но, кажется, знать этого не стоит. Емицу настоятельно просил не задавать вопросов в случае, если его действия покажутся необычными.       Я не задавала, была послушной, наивной девочкой.       Была, пока не встретила озорного, грубого не столько на вид, сколько на язык мальчишку с алыми, до дикости знакомыми глазами.       Его звали Занзас и он был сыном так называемого «директора всех директоров». — Почему мы пришли на склад, Скайрини? — излишне нервничая, обратилась я к нему с фамилии, зная, что ключи этот мелкий вор стащил у сторожа. — Здесь обычно прячется всё самое интересное, — отозвался он, не отрываясь от поисков включателя света. — Откуда ты знаешь? Синьор Тимотео ведь будет ругаться. — Поверь, если ты настоящий мафиози, то будешь знать не только такую мелочь. А старик позволяет мне многое, il mouse.       Послышался чёткий щелчок, и помещение озарилось ослепляющей вспышкой. К тому моменту, когда я уже вернула себе возможность видеть не только расплывчатые цвета, Занзас уже залез на один из грузоподъёмных кранов.       Чужое обращение болезненно ударило по ушам. — Не зови меня так! — Тогда докажи, что ты не такой трусливый зверёк, Джой, — протянув руку, он ожидающе уставился на меня. — Залезай.       Обычно я старалась слушаться писанных правил отца. Обычно я была послушной и благоразумной дочерью. Обычно я не встречала его.       Но, чёрт возьми, как же порой мне хочется быть настоящим ребёнком.       В следующую секунду я решительно взялась за чужую ладонь, осознавая, почему алые глаза казались настолько знакомыми. Взгляд Скайрини был такой же, как у меня.       Мы отчаянно мечтали стать беззаботными детьми.

***

От лица Емицу Савады.

             «У тебя такая замечательная дочь», — сказал Девятый Вонгола, протягивая чуть криво улыбающейся девочке розовый леденец на палочке. Емицу знал, что она ненавидит розовый цвет, поэтому не удержался от усмешки.       Он знал об этом.       И в тоже время недоумевал, каким образом смог настолько сильно привязаться к ней. Даже о Тсунаеши было не запомненно столько вещей, как про неё.       Джой замечательно рисует море и всю природу, Савада знает об этом, потому что весь его рабочий стол украшен этими рисунками. Когда она улыбается, то у неё выглядывают несколько передних зубов, но это скорее мило. Такой прикус есть у каждого ребёнка, тем не менее он уже записал её к наиболее рекомендуемому ортодонту. И она очень умный, хороший ребёнок.       Порой он готов смеяться со своих насмешливых мыслей. Столь типичных для родителя, отца, которым он никогда не был для нужных людей.       Что пытается доказать? Что для него ещё не всё потеряно и Емицу Савада может быть хорошим папой, а не просто опекуном?       Это ведь глупо.       Но её хочется защищать. Не использовать, словно размеренную монету для Вонголы, ведь Джой куда чище и невинней той грязи.       Она же ещё такой ребёнок.       Пускай и чрезмерно заботливый.       Пытается не беспокоить лишними просьбами, бегло читает сказки на неродном языке и вежливо отвечает на все вопросы.       У неё на губах именно что отрепетированная взрослая, вежливая улыбка. Это неправильно. Будто бы она просиживала целыми днями у зеркала, чтобы улыбаться именно так.       Отстранённо, предельно чутко и понимающе. — Босс, Джой, она… — взволнованно начал Туркменик, без стука врываясь в кабинет. — Она сломала руку. — Чт… — только собираясь отчитать за фривольности, Емицу ошарашено осел на кресло. — Как? — Снова игралась с пришедшим Занзасом. Мальчик подговорил её залезть на слишком высокое строение и не удержал. Высота два метра, чудо, что повредилась одна рука…       Он не дослушал, сразу выбежал к медицинскому корпусу, вслушиваясь, как быстро стучит сердце в груди. Его Джой, маленький, беспечный светлячок, которому причинили боль.       Которую Внешний Советник не в силах изменить.       Потом Савада впервые поднял голос на Тимотео, что примирительно старался его успокоить, говоря что-то о планах на помолвку, ведь дети так хорошо ладят.       И пусть это был просто вывих, а виноватый мальчишка получил домашний арест. Пусть она находилась в сознании, шепча какие-то глупые шутки. Всё это неважно, так как он растерян.       Емицу Савада не может понять одну простую единственную вещь — у него есть ребёнок.