Оксюморон

Никто никогда мне не говорил о том, что я красивая, когда я была маленькой девочкой. Всем маленьким девочкам следует говорить о том, что они красивы, даже если они таковыми не являются. Мэрилин Монро

***

— Что с ней? Почему эти шрамы не заживают? — Смею предположить, что пациент просто не хочет, чтобы они зажили. Здесь бесполезно даже пламя. — Что? Как такое возможно? — Это основано на психическом уровне.

***

      «Я вас слышу».       Сколько раз мне стоит подумать об этом, чтобы они наконец прекратили строить свои теории?       Элита своего дела, профессиональные доктора, которых нанял Емицу, чтобы спасти меня. Это было не так уж и бесполезно, они помогли мне выкарабкаться с того света, позволив увидеть свет.       Белоснежная палата, жуткий запах медикаментов и едва заметное отверстие для глаз из повязки на голове. Бинты окутывали всё лицо, надёжно закреплённые для сущей верности.       Было сложно привыкнуть к ним, пальцы неосознанно тянулись к ранам, которые, казалось, были секунду назад. И ощущения были настолько реальными, живыми, что я боялась проснуться.       Открыть глаза и вновь окунуться в тот кошмар, участниками которого были я, Тсунаеши и эта проклятая песочница на заднем дворе.       Хэй, а почему мне так трудно поверить в это?       Савада-младший казался невинным, несчастным ангелом, спустившимся с небес, которого бы стоило пожалеть. Но как показала жизнь, жалеть в данном случае нужно меня.       И главное, вопрос — за что? — так и остался без ответа.       Не мог ведь он узнать, кем я на самом деле являюсь. Дочерью родного отца, не от одной и той же матери, вдобавок ко всему, основной элемент, утягивающий всё внимание первого на себя.       Стоило признаться хотя бы себе, что Емицу стал неприлично много раз бывать дома. И дошло это до такой степени, что та же Сиера стала появляться от силы два дня в неделю.       Может быть, для любого другого родителя это не какая-либо новость, но мы говорим о моем отце, что больше всего в этой жизни боялся ответственности.       По крайней мере, для меня вывод напрашивается только такой.       Но не слишком ли это мелочно?       Избить ребёнка, на вид мне с трудом можно было дать четыре, если не полноценных три, и лишь одним вмешательством взрослых не убить…        Тсунаеши Савада псих, либо обиженный на весь мир ребёнок.       Оба варианта звучат за гранью разума, потому что нам обоим было по четыре года. Какой ум в этом возрасте? Просто ваниль с пукающим радугой единорогом.       Но кое-что оставалось неизменным.       Я с трудом осознавала себя в происходящем вокруг жестоком театре.       Ведь Тсуна был таким милым, очаровательным, когда белозубой улыбкой просил звать его «Тсу», с гордостью посвящал очередной слепленный куличик мне и с застывшим восхищением в глазах просил рассказать что-нибудь интересное.       Это правда он? — Тсунаеши не хотел этого, — смотря куда угодно, но не на меня, Емицу нервно усмехнулся. — Вспылил, понимаешь, милая? Хотя нет, не надо. Это я виноват перед тобой, не стоило затевать всё это. Я думал, что вы поладите, мы станем семьёй… — Я совсем не похожа на синьору Нану, — не спрашивала, констатировала факт. — И я помню Линду, свою настоящую маму. Мы не семья, папа. Не можем ею стать.       Никогда не думала, что буду объяснять столь очевидные вещи взрослому мужчине, который смотрел бы на меня обиженным, детским взглядом из-за того, что выполнить нереальное таки невозможно. — Мне жаль. Прости его, он же ребёнок?       Против воли я прикасаюсь к повязке, плотно перевязанной вокруг всей головы, не понимая, кого он имеет в виду.       Простить за то, что оказалась в столь трудной ситуации. Простить непонятно за что. — Давай уедем домой, и ты пообещаешь мне, что я больше не вернусь сюда.       Перед уходом меня посетила Нана. С вежливой, безукоризненной улыбкой и аккуратным видом она не скрывала выразительной насмешки и одобрения действий сына.       Спину обдало холодом.       Эта семья… полностью сумасшедшая.

***

      В Италии мне позволили снять бинты лишь после трёх месяцев, наказав использовать целебную мазь каждодневно.       Неприметная дата в календаре, кривая линия губ отца и идеально чистое зеркало в руках. — Папа… Скажи, я ещё могу быть красивой?       Емицу обнял крепко, что затрещали кости, и заглянув прямо в глаза, растянул губы в широкой улыбке: — Ты навсегда останешься моим светлячком.       В тот момент я только несмело улыбнулась в ответ, не вынимая из памяти обезображенное в мелких, длинных полосках шрамов собственное лицо.       Раны были не до конца зажившими, отчего большинство линий были розового оттенка. Но я старалась не обращать на это внимания.       По словам врачей всё должно нормализоваться в течении двух лет.       Я вглядывалась в собственное отражение и чётко видела нечто необратимое. То, что останется рядом до самого конца.       Тсунаеши оставил за собой действительно неприятный подарок.       Будь я ребёнком, то наверняка бы возненавидела как его, так и себя. Потому что с первого впечатления кажется, что такая девочка — монстр, в чистом виде.       Может быть, эта беззаботная девочка сама бы испугалась себя до дискомфортного ощущения скручивания внутренностей.       Но меня звали Джой, и мне было как минимум двадцать шесть лет.       Страдать по подобным пустякам статной женщине не комильфо.       Страдать вообще дело не слишком благородное.       Тем не менее это не мешало мне расплакаться, когда Занзас, отведя в уже забытый склад, обхватил за щеки и гневным голосом требовал пояснить, что со мной случилось: — Кто этот, сagna?! Я убью этого figlio di putana! Только скажи имя, и всё будет отомщено во сто крат сильнее, малышка.       Вместо слов вырвался какой-то хрип.       Я не понимала себя.       Несмотря на то, что мне было плохо от собственной внешности, я всё равно не хотела причинять какой-либо боли тому, кто сотворил подобное со мной.       Было лучше просто посидеть.       И мы сидели на пыльном полу складового помещения, соприкасаясь кончиками пальцев, выслушивая взаимные утешения.       Скайрини говорил, что я напоминаю ему светлячка. Меня легко раздавить, потерять из виду, но очень трудно забыть и относиться излишне равнодушно.       Он никогда не был сторонником сопливых комплиментов.       И к концу лета мы с ним больше не виделись.       Занзас оставил после себя шлейф спутанных, опасных игр, приятных воспоминаний и дорогих сердцу красных глаз. А также, к суеверному ужасу Емицу, револьвер калибра 357 Magnum.       Нам было весело играть в мафию.