Оксюморон

Встревоженный и затравленный индивид, который не в состоянии приспособиться к жестокому реальному миру, разрывает всякий контакт с окружающей средой и уходит в свой собственный вымышленный мир. Таким образом он старается освободиться от тревог и волнений. Дейл Карнеги

***

      Базиль провожал меня от школы до дома и обратно, верно дожидаясь в холле, словно покорный пёс. Базиль не отходил ни на шаг со дня первого знакомства, строя из себя благородного рыцаря. От Базиля пахло травянистыми растениями, а также он не позволял никому плохому подходить на расстояние одного метра.       Базиль был везде, и порой я была ему искренне благодарна за это.       Потому что с его приходом наконец стала чувствовать себя в безопасности. Потому что впервые появился настоящий друг, который не смотрел на лицо, а заглядывал в множество набросков в альбоме. Потому что я впервые полюбила быть подростком.       Одиннадцатилетней девочкой, которая могла завязывать волосы в два хвостика, выбирать ярко-розовый рюкзак и прижимать к груди плюшевого зайца, если спать одной становилось слишком страшно.       Хотя иногда чужая забота становилась удушающей. — Ты что, со мной и в туалет будешь ходить? — Н-нет, — хотя по его лицу можно было ясно понять, что итальянец всерьёз задумался над этим. — А можно? — Базиль! — Просто я переживаю, Джой. Что в этом плохого? Ты ведь такая маленькая.       «Слабая» не высказано вслух.       Впрочем, сам он на вид тоже был не выдающейся комплекции. Худощавый, если не костлявый, с впалыми щеками, говорящими о том, что его не кормят дома.       Хотя к нему домой я приходила и была поражена столь дружелюбной семьёй, кормящей собственного сына, словно у того был бесконечный запас желудка.       Коломбо Базиль действительно употреблял очень много еды.       И моё удивление таким аппетитом было сродни удивлению тому, как если бы бог внезапно оказался женщиной. Не смертельно, но всё же открывает столько деталей! — Ты немного напоминаешь мне Занзаса, — честно призналась я, присаживаясь у края вышки заброшенного дома, в котором мы засиживались после коротких уроков. — Он также кудахтал над ухом о моей беспомощности, словно наседка. — Ты была знакома с ним?       В выражении лица мальчика застыл ничем не поддельный ужас. Кажется, даже побледнел на пару тонов.       Не понимая подобной реакции, недоуменно вскидываю брови, поясняя на всякий случай: — Это случилось после того, как я сломала руку по его вине. Синьор Тимотео, кажется, даже выпорол его за это. — Не говори мне… — Почему? — Если кто-нибудь узнает об этом, знаешь, что будет? От меня же и мокрого места не останется, кроме того в такое траурное время. — Траурное? О чём ты говоришь?       Некоторые люди раздражали меня своей загадочностью. К сожалению, ими были почти все мои знакомые, отказываться от общения с которыми категорически не хотелось.       Сделав вид, что не заметила натужного молчания, просто достаю запакованный в нарядной коробке шоколад с открыткой.       Базиль продолжал смотреть на небо, не обращая внимания на то, что я уже подвинула подарок ближе к нему.       Пришлось фальшиво кашлянуть. — Что это? — Сегодня праздник, я поздравляю тебя по-дружески. Как друга. — Милая коробочка, — усмехнулся он в ответ, вертя её в руках. — Я видел такую же у синьора Емицу. — Дай угадаю, он плакал и заливал каждому о том, насколько горд этим приобретением? — Нет, убивался тем фактом, что такие подарочки были и у Туркменика, Орегано, Лар Милч. И похоже, у меня. — Папа иногда ведёт себя причудливо. — Мне кажется, что все из CEDEF с причудами.       Переглянувшись, мы оба синхронно рассмеялись.       А между тем я неосознанно задумалась о том, а не отвечает ли на мои письма Занзас не просто потому, что стал чересчур крутым перцем для одинадцатилетней соплячки? Тревожный звонок за всё это время.