Оксюморон

— Нам нужно поговорить, Доктор Хаус. Сестра Августина верит в то, чего быть не может. — Я думал, что у вас у всех работа такая. ( — Сестра Августина верит в то, чего нет. — Я думал, это ваша прямая обязанность.) Пояснение к цитате: Монашка встречает Хауса в часовне Доктор Хаус (House M.D.) Доктор Грегори Хаус Монашка

***

      С каждым прошедшим днём, приносящим то ли радость, то ли отчаяние, я всё больше не могла понять и параллельно задавала себе один и тот же вопрос.       «Зачем он это сделал?»       Тсунаеши был, как бы выразиться точнее, славным. Да, славным, милым мальчиком. Не смотрел на шрамы во внешности, искренне заглядывал в характер людей и являлся добропорядочным другом.       Если присмотреться, то другом он был для всех.       Его любили.       За то, что улыбался часто, до проявления мягкого тепла и душистого счастья внутри. За то, что старался быть лучше, засиживаясь за книгами до глубокой ночи. За то, что был добрым настолько, что вызывал ассоциации со спустившимся с небес ангелом.       Я видела Хаято Гокудеру, что глядела на него со слепым обожанием в глазах. Невероятно веселая, преданная девушка, которая оказалась той самой счастливицей.       Его девушкой. Которую он холил и лелеял. Аккуратно поправлял растрепавшийся после бега шарф, обеспокоено обрабатывал новые раны из-за очередной драки и отчитывал, видя, как она вновь тянется к сигарете.       В груди просыпалось невиданное чувство умиления по отношению к ним.       У меня всегда была потайная слабость к идеальным парам, будто бы вышедшим из фильмов. А Хаято и Тсуна были именно что идеальными.       Пускай мне ещё многое было неизвестно, но я старалась не обращать на это внимания. Потому что об этом просил Емицу. Настойчиво, буквально вытаскивая слова согласия, не оставляя другого выбора.       Но из-за просыпающихся мягких чувств было больнее простить. Ведь как он, такой очаровательный, хороший ребёнок, мог сотворить такое со мной?       Просто, если на мгновение представить, что мне не тридцать с лишним лет.       Тсунаеши бы сломал меня.       Так как придавливают слабых светлячков по неосторожности, как говорил Занзас. Чуть сжав в ладони, слыша протяжный треск и мольбы несчастного насекомого.       Это вызывает неоднозначные ощущения.       Может быть, это очередное притворство? Чтобы ослабить бдительность, раздавить окончательно и отнять всё, что дорого.       Вздрагиваю, опрокидывая хрустальную вазу на пол, что рассыпалась на множество осколков: — Бред.       Он ведь всего лишь четырнадцатилетний подросток. Кроме того, даже если представить такое на миг, то зачем ему это?       Что его могло так сильно гложить, чтобы разработать столь сложную схему? — Боже, ты не поранилась, Джой-тян? — сразу же оказывается рядом услышавший звук биения посуды Савада-младший, взволнованно оглядывая на предмет повреждений. — Почему ты такая растерянная?       Не обращая внимания на чужие слова, автоматически пытаюсь собрать осколки, извиняясь перед Наной, которой не было дома.       Руку перехватывает нахмурившийся объект размышлений: — Оставь это, я сам. Вазу ка-чан всё равно не любила, поэтому можешь не волноваться.       Зачем… — …ты это сделал? — вырывается неосознанно, пока я медленно прихожу в себя. — Почему ты хотел убить меня в детстве?       В карамельных глазах ярко читался вопрос — «Что?». Но я не могла поверить в это фальшивое недоумение, интуиция кричала о том, что я иду по тонкому льду, но уже не могла остановиться.       Должно быть, сейчас он доволен.       Потому что я стала действительно привязываться. До такой степени, чтобы мучиться, ковыряясь в старых ранах. — Я не хотел твоей смерти, — искренне отвечает он, подтверждая, что мои слова выбили его из колеи. — Никогда не хотел.       Звенящую тишину обрывают громкие шаги в прихожей и детский шум.       Теперь мы не одни.

***

— Смысла оставаться больше нет, Савада-доно, — взволнованный голос Базиля и его похолодевшие пальцы, тщетно пытавшиеся притянуть меня в свою сторону.       Тсунаеши не отвечает, вместо слов удерживает рядом с собой, вызывая ворох эмоций внутри. В душе царил покой, словно всё так и должно быть. Словно я должна остаться, ведь здесь находится то, что дороже всего на свете.       Интуиция истерически кричала образумиться и выдернуть руку из чужой хватки. Только, боюсь, у меня бы не хватило сил.       В неожиданно хрупком, тонком на вид Тсунаеши оказывается неприлично большая сила. — Тсуна?       Он поворачивается на слабый зов, хотя я уверенна, что говорила чуть ли не шепотом. Беспощадный, жёсткий образ перед Базилем сменяется на заботливый, тёплый, когда обращается ко мне.       Я озадаченно хмурюсь, не до конца осознавая происходящее.       Он не хочет, чтобы я уезжала? Чтобы оставляла его одного?       Но бросить всё ради чужой прихоти невозможно.       Я не настолько зависимая, чтобы совершить столь безрассудный поступок. — Я хочу… Уехать?       Савада улыбается, словно я сказала какую-то глупость. Так, как снисходительно улыбаются родители, когда их дети делают какие-либо оплошности.       Отчётливо приходит осознание, что не верит.       Не верит в мои слова. — Джой останется. — Почему? — поражённо восклицает Базилик, опуская мои пальцы из-за собственного недоумения.       И я тоже повторяю данный вопрос, но мысленно.       Зачем я тебе понадобилась, Тсунаеши Савада? Когда у тебя есть любимая девушка, безупречная репутация и прекрасное будущее.       В то время как у меня лишь Италия, Базиль и краски. Потому что отец, как бы ни пытался строить другую видимость, принадлежал этой семье. Был частью настоящей семьи. — Она моя, — ласково погладив по волосам, успокаивающе продолжил, видя как я задрожала. — Мой хранитель. — Чт...?! — Тсуна прав, — впервые подаёт голос Емицу, вид которого был далёк от привычного.       Казалось, что он был удручён вышедшей новостью. С развязанным галстуком, небрежно накинутым на плечи пиджаком и побледневшим лицом, итальянец производил впечатление безнадёжности и бессилия.       Его не устраивала эта ситуация.       Но по какой-то причине он не мог ничего сделать.       И похоже, я тоже. — Понимаешь ли, милая, — обращая свой взгляд ко мне и взяв за ладони, Емицу размеренным тоном произнёс. — В нашем мире есть магия, которая называется пламенем. Всего таких атрибутов семь, и Небо, один из них, может связывать все шесть. Твоё пламя, Солнце, нестабильно. Отчасти это моя вина, что не развивалось ядро и каналы, но это было ради твоей безопасности. Таким образом, ввиду долгого отсутствия контроля, пламя вцепилось в Небо, что если их разлучить, оно угаснет. А когда угасает пламя, умирает и его обладатель. — Хочешь сказать, что моим Небом является Тсунаеши? — голос предательски дрогнул.       Грудь сдавило чем-то необъятным. — Да. Он будет напитывать твоё ядро своим пламенем, чтобы ты смогла стать менее зависимой от этой связи. Но некоторое время придётся пожить здесь.       Это, должно быть, какая-то шутка.       Но из уст вырвался нервный смешок вместо смеха.       Ловушка захлопнулась.