Оксюморон

Почему огонь полон для нас такой неизъяснимой прелести? Что влечёт к нему и старого, и малого? Огонь — это вечное движение. То, что человек всегда стремился найти, но так и не нашел. Или почти вечное. Если ему не препятствовать, он бы горел, не угасая, в течение всей нашей жизни. И всё же что такое огонь? Тайна. Загадка! Учёные что-то лепечут о трении и молекулах, но, в сущности, они ничего не знают. Главная прелесть огня в том, что он уничтожает ответственность и последствия. Если проблема стала чересчур обременительной — в печку её. Рэй Брэдбери

***

      Доверие к Тсунаеши Саваде утрачено. Безвозвратно. Так, как может погаснуть хрупкая свеча при колыхании ветра.       К сожалению, это не означало, что я смогу избежать его общества. Наоборот, мне было это жизненно необходимо. Убедиться в том, что с Небом всё хорошо.       От вынужденной привязанности хотелось отчаянно взвыть.       Потому что неправда, потому что это какой-то фарс, поддерживать общение с тем, кто вытолкнул тебя прямо в бездну, потому что это чистой воды безумие, быть рядом дальше.       Если все хранители испытывают именно такие чувства по отношению к Небесам, то я не удивлюсь их сумасшествию. Казалось, надежда оставалась на благоразумие связывающего атрибута, но Тсунаеши самому нужна была помощь.       Определённо с ним было что-то не так.       По-другому объяснить нынешнюю ситуацию попросту невозможно. — Прости, — сдавленный всхлип и больно впившиеся в плечо пальцы. — Прости, прости, прости… Это моя вина. Мне так жаль…       Савада плакал. Так беспомощно, трогательно и самозабвенно, что сжималось сердце и скручивались в противном спазме внутренности.       Похожим образом льют слёзы дети.       Невинные, чистые создания.       Жаль только, что мальчишка передо мной был тьмой, сотканной из света.       Рука автоматически приподнимается, чтобы успокоить. Как-то облегчить чужую горечь, но останавливается, так и не достигнув цели.       Всё это слишком странно.       Поднимается противоестественное удовольствие от происходящего. Будто бы его слёзы — это правильно.       Становится смешно, собственное поведение кажется похожим на поведение ребёнка. — Почему ты плачешь? — ощущая далёкую ностальгию, задаюсь вопросом вслух.       Он отстраняется и мимолётный запах сладкой карамели с металлом неприятно режет по обонянию.       Такой неподходящий запах для человека, который оставляет шрамы за собой. Такой подходящий запах для игр в идеальные Небеса.       Больничная рубашка в области груди чуть повлажнела от чужих слёз.       Оставаться наедине в ядовито чистой палате — не слишком хорошая идея. Но кто сказал, что я могу что-то сделать с этим? — Когда я вижу тебя, мне больно, — наклонившись вперёд так, чтобы соприкасаться с носом, продолжил. — Но когда я вижу, как плохо тебе, больнее. — И что ты будешь делать? — усмехаюсь, не скрывая собственной насмешки. — Я всегда буду рядом. Чтобы ни случилось, сделаю всё, чтобы было хорошо. С тобой ужасно, Джой, кажется, что дышишь отравляющим воздухом. Но без тебя смысл дышать теряется вовсе.       Слова, с виду казавшиеся очаровательным, добрым обещанием, воспринимаются как неудержимое бедствие.       Словно мрачное проклятие, которое я должна принять.       В конце концов, Тсуна ведь мое Небо.       Никогда не ненавидела так сильно собственное пламя.